Владимир Самодай

 

МЕЛОЧИ ЖИЗНИ

или

ЧТО БЫЛО, ТО БЫЛО…

 

   Об­стоя­тель­ст­ва сло­жи­лись так, что мне при­шлось ро­дить­ся. Это бы­ла пер­вая и глав­ная ошиб­ка в мо­ей жиз­ни. Од­на­ко, что сде­ла­но, то сде­ла­но. Не зря го­во­рят: на ошиб­ках учат­ся. В дру­гой раз ро­ж­дать­ся не ста­ну, как бы ни уго­ва­ри­ва­ли…

   Ро­дил­ся я 17 ию­ня 1935 го­да в го­ро­де Одес­се, на бе­ре­гу Чер­но­го мо­ря, на Ук­раи­не, од­на­ко на­се­ле­ние го­ро­да все­гда го­во­ри­ло на рус­ском язы­ке, а не на ук­ра­ин­ском, хо­тя поч­ти все жи­те­ли ук­ра­ин­ский язык зна­ли, так как он пре­по­да­вал­ся в шко­лах. По­это­му и я хо­ро­шо вла­дел этим язы­ком и про­чи­тал на нём мно­же­ст­во книг. Познакомился я с украинским языком на десятом году жизни…

   Из пер­вых лет жиз­ни в мо­ей па­мя­ти поч­ти ни­че­го не ос­та­лось, кро­ме не­сколь­ких смут­ных эпи­зо­дов.

 

   Тем­ная ком­на­та в де­ре­вян­ном до­ме. В от­кры­той пе­чи го­рит огонь. Кто-то дер­жит ме­ня на ко­ле­нях, учит ме­ня го­во­рить. У ме­ня не по­лу­ча­ет­ся звук «л», вме­сто не­го про­из­но­шу «н». На­до ска­зать «лож­ка», я го­во­рю «нож­ка». Это дом мо­ей ба­буш­ки Ксе­нии Федоровны, ма­те­ри от­ца, в Кре­мен­чу­ге…

 

   Го­род Зо­ло­то­но­ша. Чув­ст­вую, что отец до­ма, но не ви­жу его. По окон­ной ра­ме пол­зет жук. В го­ло­ве воз­ни­ка­ет ме­ло­дия «По до­ро­ге жук, жук, по до­ро­ге чер­ный». Откуда я знаю эту мелодию? По дво­ру хро­ма­ет дя­день­ка на де­ре­вян­ной но­ге…

 

   Се­ло Ры­нок на бе­ре­гу Вол­ги. По грун­то­вой до­ро­ге едет двух­ко­лес­ная повозка, на ней ле­жит ог­ром­ная ры­бина. Ры­бий хвост бьётся о зем­лю на уха­бах…

 

   Там же. Ку­па­юсь в ре­ке вме­сте с дру­ги­ми ре­бя­та­ми. Вдруг те­че­ние под­хва­ты­ва­ет ме­ня и не­сет. «Я плы­ву!» - кри­чу, и по­сле это­го ни­че­го не пом­ню. Ба­буш­ка Еле­на Константиновна, ма­ми­на ма­ма, рас­ска­зы­ва­ла по­том, что я уто­нул, ме­ня от­ка­ча­ли, об­рек­ли на жизнь…

 

   Одес­са. Отец ле­жит в гро­бу. Ви­жу его пра­вую ще­ку. На ще­ке ям­ка, со­всем ма­лень­кая, но она при­вле­ка­ет мое вни­ма­ние. Мне все­го пять лет, я не соз­наю, что отец мертв. Жи­во­го от­ца не пом­ню…

 

   Мой отец, Вла­ди­мир Сергеевич Са­мо­дай, 1913 го­да ро­ж­де­ния, офи­цер Крас­ной Ар­мии, стар­ший по­лит­рук (ка­пи­тан), пе­ре­ез­жал по дол­гу воинской служ­бы из го­ро­да в го­род, на­ко­нец обосновал­ся в Одес­се, стал ди­рек­тором одес­ско­го До­ма офи­це­ров, В 1940 году его об­ви­ни­ли в том, что он вы­дал сво­ей же­не ме­сто по­ло­же­ния сво­ей во­ин­ской час­ти, хотя виновен в этом был его сослуживец. Отца долж­ны бы­ли су­дить во­ен­ным су­дом, трибуналом, и он за­стре­лил­ся, не до­жив не­де­ли до сво­его 27-ле­тия.

   Так ли это, не знаю. Мне об этом рассказала тетя Шура, Александра Тихоновна, вторая по старшинству сестра матери.

   Мать рас­ска­зы­ва­ла, что ко­гда отец пел, в окнах дро­жа­ли стёк­ла. Он при­ни­мал уча­стие в те­ат­раль­ных по­ста­нов­ках в До­ме офи­це­ра.

   Ко­гда отец умер, мо­ему бра­ту не бы­ло и трёх лет. Мать на­ша, Ека­те­ри­на Ти­хо­нов­на, в де­ви­че­ст­ве Смир­но­ва, не име­ла средств со­дер­жать двух сы­но­вей, по­это­му вско­ре она от­пра­ви­ла ме­ня и на­шу ба­буш­ку Еле­ну к сво­ей стар­шей се­ст­ре, Ве­ре Ива­нов­не, ра­бо­тав­шей вра­чом у Ла­дож­ско­го озе­ра, не­да­ле­ко от Фин­лян­дии.

   У родителей матери бы­ло пя­те­ро де­тей: Ве­ра Ива­нов­на, Алек­сан­д­ра, Ека­те­ри­на и Ли­дия Ти­хо­нов­ны и Ва­си­лий Ива­но­вич. Раз­ни­ца в от­че­ст­вах про­изош­ла от­то­го, что в цар­ское вре­мя дед, Иван Смир­нов, слу­жил ко­че­га­ром на зна­ме­ни­том бро­не­нос­це «По­тём­кин», на ко­то­ром в 1905 го­ду про­изош­ло вос­ста­ние, вслед­ст­вие че­го во из­бе­жа­ние пре­сле­дова­ний со сто­ро­ны вла­стей де­ду при­шлось по­ме­нять имя и фа­ми­лию – он стал Ти­хо­ном Кор­ней­ко. По­сле ре­во­лю­ции 1917 го­да дед вер­нул се­бе преж­ние имя и фа­ми­лию, по­это­му по­след­ний сын был за­пи­сан Ива­но­ви­чем. Во вре­мя вой­ны Ва­си­лий Иванович был тан­ки­стом, по­гиб под Смо­лен­ском. 

   Из вос­по­ми­на­ний тех лет:

 

   Ле­нин­град. Во­кзал. От­кры­ва­ет­ся дверь в зал ожи­да­ний, сквозь неё вры­ва­ет­ся бе­лое облако мо­роз­но­го воз­ду­ха. Мы едем к те­те Ве­ре…

 

   Де­рев­ня на бе­ре­гу Ла­до­ги, где мы жи­вём. Сол­неч­ный день. Мно­го лю­дей с флаж­ка­ми. Празд­ник. Ви­ди­мо, 1 Мая.

 

   Там же. Та­кой же сол­неч­ный день. Гром­кого­во­ри­тель на де­ре­вян­ном  стол­бе объ­яв­ля­ет о на­ча­ле вой­ны. Пять дней то­му на­зад мне ис­пол­ни­лось шесть лет…

 

   Мы едем в ва­го­не для ско­та. На де­ре­вян­ных двух­этаж­ных на­рах, на се­не, си­дит мно­го лю­дей. Жен­щи­на кор­мит ма­лень­ко­го ре­бён­ка. Эва­куа­ция…

 

   В 1941 го­ду, ко­гда Гит­лер на­пал на Со­вет­ский Со­юз, ба­буш­ка Лена и я бы­ли эва­куи­ро­ва­ны вглубь Рос­сии. Тет­я Вера вре­мен­но ос­та­лась у Ла­до­ги.

   Во вре­мя пу­ти по­езд ата­ко­ва­ли фа­ши­ст­ские са­мо­лё­ты, бом­би­ли его. Не­сколь­ко ва­го­нов за­го­ре­лись, пас­са­жи­ры ста­ли вы­пры­ги­вать из них. Са­мо­лё­ты по­ли­ва­ли из пу­ле­ме­тов бе­гу­щих де­тей с ма­те­ря­ми…

 

   … Мы с ба­буш­кой ос­та­лись жи­вы и невредимы, но не мог­ли ехать даль­ше. При­шлось ид­ти пеш­ком. Не имея ни де­нег, ни убе­жи­ща, мы про­си­ли ми­ло­сты­ню – моя хро­мая ба­буш­ка, и я, 6-лет­ний маль­чиш­ка. То­гда я по­нял, что бед­ные лю­ди мо­гут от­дать по­след­ний ку­сок хле­ба, но иму­щие не по­да­ют поч­ти ни­ко­гда. На­вер­ное, имен­но по­это­му они – иму­щие.

 

   Много лет спустя, увидев на улице Багдада нищего мальчишку и вспомнив собственное детство, написал стихотворение на языке эсперанто:

 

EN URBO FABELA

 

En urbo fabela, en urbo antikva,

En kiu kalifis Haruno Rashido,

Sencele mi vagas lau strato oblikva,

Martelas pavimon per pasha rapido.

………………………………………….

 

      В СКАЗОЧНОМ ГОРОДЕ

         (построчный перевод)

 

В сказочном городе, городе древнем,

Где халифом был Гарун ар-Рашид,

Бесцельно брожу по кривой улице,

Бью мостовую поступью быстрой.

 

Вдруг вижу – в уличной грязи,

Среди ног, шагающих мимо,

В рваной одежде маленькая фигурка

Лежит на земле с протянутой рукой.

 

Ноги проходят, сотня и тысяча,

Спокойно ступают мимо.

Лежит фигурка на земле

Среди ног, в грязи.

 

Бездомный малыш, нищий ребенок

Смотрит на людей с молчаливой просьбой,

И во взгляде его отражается

Бурный, бесконечный поток людей.

 

Проходят люди без сомненья,

Избегают милостыню дать.

Люди идут, не обращая внимания

На мольбу. на нищету.

 

Улица полна запахов,

Звенят монеты при купле-продаже.

Мальчишка лежит, страдая от голода,

А где-то рядом мучительно пахнет едой.

 

Лежит ребенок на земле

С протянутой рукой,

Люди проходят без жалости

К мукам голода.

 

В городе сказочном, в городе древнем…

 

(1974г.)

 

   Как дол­го про­дол­жа­лись на­ши ски­та­ния, ска­зать не мо­гу. В кон­це кон­цов до­б­рые лю­ди при­юти­ли нас. Слу­чи­лось это в го­ро­де Вят­ка. За­тем мы ока­за­лись у тё­ти Ве­ры, ко­то­рая в то вре­мя уже ра­бо­та­ла вра­чом в се­ле Ни­ко­ло-Ко­ма­ров­ка Ста­лин­град­ской об­лас­ти на Вол­ге. Ка­ким об­ра­зом она на­шла нас, не знаю. До­ро­ги в се­ло то­же не пом­ню. В па­мя­ти ос­та­лись лишь два эпи­зо­да:

 

   На те­ле­ге, за­гру­жен­ной чьим-то скарбом, ли­цом ко мне си­дит ба­буш­ка. У неё вывернуто колено, она не может идти. Я бе­гу за те­ле­гой, за­ды­ха­юсь. По­сле это­го я всю жизнь не мог бе­гать, мне все­гда не хва­та­ло ды­ха­ния. Не­у­же­ли за один раз мож­но со­рвать ды­ха­ние на всю жизнь?...

 

   Сол­неч­ный день. Мы на де­ре­вян­ном па­ро­ме. Впе­ре­ди пе­ред ящи­ком с крас­ны­ми шари­ка­ми си­дит дядь­ка. По­ни­маю, что шарики мож­но есть, но ни­как не мо­гу вспом­нить, как это на­зы­ва­ет­ся: ма­пи­до­ры?... 

 

   Жизнь там, ря­дом с фрон­том, бы­ла го­лод­ной. Мно­гие селяне умер­ли от го­ло­да. Лю­ди съе­ли всё жи­вое во­круг, ели ка­кие-то жел­тые слад­ко­ва­тые ко­реш­ки, мох­на­туш­ки – то­же слад­кие мох­на­тые кор­ни черного цвета. Вме­сто та­ба­ка ис­поль­зо­ва­ли не­боль­шие су­хие ли­стья рас­те­ния, ко­то­рое об­ви­ва­ет ка­мыш, вме­сто чая за­ва­ри­ва­ли какую-то траву.

   Тёт­ка очень гру­бо об­ра­ща­лась со сво­ей ма­те­рью и со мной, час­то би­ла ме­ня…

 

   В этой де­рев­не, в 1942 го­ду, ко­гда мне ис­пол­ни­лось 7 лет, я стал хо­дить в шко­лу. Учил­ся я хо­ро­шо, за пер­вые два клас­са по­лу­чил по­хваль­ные гра­мо­ты. В грамоте за первый класс написано: Село Николо-Комаровка, Сталинградская область. В грамоте за второй класс: Село Николо-Комаровка, Астраханская область. В связи с военными действиями в Сталинграде и вокруг него изменилась административная принадлежность села. 

   Шко­ла на­хо­ди­лась до­воль­но да­ле­ко, при­бли­зитель­но в че­ты­рех ки­ло­мет­рах от на­ше­го жи­лья – та­кое рас­стоя­ние ос­та­лось в мо­ей па­мя­ти. Воз­мож­но, она бы­ла в со­сед­нем селе, Комаровке. До­б­рать­ся до шко­лы мож­но бы­ло толь­ко пеш­ком.

 

   Ме­ня за­ста­ви­ли со­про­во­ж­дать в шко­лу со­сед­скую де­воч­ку. Зва­ли ее Ни­ной. В шко­ле нас драз­ни­ли же­ни­хом и не­вес­той. Ме­ня это очень зли­ло, я да­же драл­ся из-за это­го. Че­рез не­ко­то­рое вре­мя по­нял, что чем боль­ше злюсь, тем боль­ше ме­ня драз­нят, и пе­ре­стал реа­ги­ро­вать, хо­тя внут­ри ме­ня все ки­пе­ло. Вско­ре драз­нить ме­ня пе­ре­ста­ли, ре­бя­там на­дое­ло драз­нить­ся по­пус­ту. Од­на­ко эти драз­нил­ки не ос­та­лись для ме­ня без по­след­ст­вий. Я ду­мал: ес­ли ме­ня драз­нят, зна­чит я де­лаю что-то пло­хое. По этой при­чи­не всю по­сле­дую­щую жизнь я из­бе­гал жен­щин, ста­рал­ся не об­щать­ся с ни­ми, на ули­це стре­мил­ся по­ско­рее про­ско­чить ми­мо, что­бы не по­ду­ма­ли, что иду­щая ря­дом жен­щи­на – моя не­вес­та, особенно если она молодая. Об этом я рассказал потом в стихотворении, конечно, на языке эсперанто, поскольку по-русски стихи сочинять не умею:

 

 

M O K O

  

Kiam estis mi knabo sepjara,

Kaj ne plenis la kapo je sagh',

Kun knabin’ mi iradis najbara

Al lernejo de nia vilagh’.

………………………………….

 

         НАСМЕШКА

 

       (почти дословный

нерифмованный перевод)

 

Когда я был семилетним мальчишкой

И голова не блистала умом,

Я ходил с соседской девчонкой

В школу нашей деревни.

 

Другие ребята очень много

Дразнили эту девчонку и меня,

Мерзко смеялись и обзывали

Меня женихом, а её невестой.

 

С этого моего первого десятилетия

Во мне гнездится гадюка боязни,

Что прогулка с девчонкой – это грех,

Достойный наказания, и преступление.

 

Когда я созрел возрастом

И окреп физически,

Во  мне кипели природные соки,

Скованные фальшивой этикой.

 

Меня тоже отравило любовное чувство,

Но я тайно и молча страдал.

Девчонки ничего не подозревали,

Охотясь за мной и преследуя.

 

От утра и до утра

Сердце стремилось к любви,

Но в душе слишком сильны были цепи

Глупой и тяжкой стыдливости.

 

Я боялся обидеть красавиц

Ласковым словом и касанием.

Не понимал, видя их жалобные

Молчаливые гримасы на лицах.

 

Так годы шли и  шли,

Жизнь проглатывала их жадно.

Я напрасно пропускал радость мимо,

Словно тронутый умом отшельник.

 

Глупо! – заявят нынче умники

С насмешливой улыбкой и апломбом.

Но несчастного горбуна

Лишь могила после смерти исправит.

 

   Вот не­сколь­ко ту­ман­ных вос­по­ми­на­ний из то­го вре­ме­ни:

 

   Иду по сте­пи в шко­лу вме­сте с со­сед­ской де­вчонкой Ни­ной. Тем­но. Страш­но! Рас­ска­зы­ва­ют, что не­дав­но вол­ки за­грыз­ли ка­кую-то жен­щи­ну…

 

   Ком­на­та, ос­ве­щён­ная толь­ко лам­пада­ми. За сто­лом си­дят не­сколь­ко жен­щин. Га­да­ют. Пы­та­ют­ся оп­ре­де­лить бу­ду­щее на пе­ре­вёр­ну­том блюд­це. Вы­зы­ва­ют дух какого-то Пуш­ки­на…

 

   Там же. Воз­мож­но, та же ком­па­ния. Га­да­ние по жжё­ной бу­ма­ге. Сми­на­ют в ком ку­сок газеты, сжи­га­ют его и по об­ра­зо­вав­шим­ся фор­мам пы­та­ют­ся от­га­дать бу­ду­щее. Ви­жу чёр­ный ком, по ко­то­ро­му ве­се­ло бе­гут и гас­нут огонь­ки…

 

   Ле­жу, тя­же­ло ук­ры­тый чем-то, чув­ст­вую не­вы­но­си­мый хо­лод. Ря­дом го­рит огонь в рус­ской пе­чи. Хо­чу ту­да, в огонь, что­бы со­греть­ся. По­том, или до это­го, не пом­ню в ка­кой оче­рёд­но­сти, та­кой же не­вы­но­си­мый жар. Ма­ля­рия. При­сту­пы на­сту­па­ют в од­но и то же вре­мя, раз в два дня. При­ни­маю ле­кар­ст­ва в по­рош­ке – хи­нин, ак­ри­хин. Горь­ко!...

 

   Ко­ма­ров бы­ло очень мно­го. Мы спа­ли под мар­ле­вым по­ло­гом…

 

   На­ша со­ба­ка cдох­ла от го­ло­да…

 

   Чи­щу би­тым кир­пи­чом ржа­вые но­жи и вил­ки. Тетка заставляет…

 

   Слы­шу муж­ской го­лос из со­сед­ней ком­на­ты. Сол­дат со смеш­ной фа­ми­ли­ей – Бло­ха – го­во­рит: «С вы­со­тки-то я его лег­ко под­стре­лю!»

 

   С не­сколь­ки­ми маль­чиш­ка­ми воз­вра­ща­юсь из шко­лы. Идём ми­мо раз­ва­лин боль­шой церк­ви. Рас­ска­зы­ва­ют, что в раз­ва­ли­нах ле­та­ют и во­ют чер­ти. Страш­но!

 

   Зи­ма. На об­шир­ной, по­кры­той тон­ким сло­ем льда по­верх­но­сти не­сколь­ко маль­чи­шек ку­рят. Я то­же про­бую. Мне не по­нра­ви­лось…

 

   В 1944 го­ду, ко­гда я за­кон­чил вто­рой класс, мы с ба­буш­кой ока­за­лись в Са­ран­ске, у дру­гой мо­ей тёт­ки, Ли­ды. Как мы ту­да по­па­ли, не знаю, од­на­ко в па­мя­ти ос­та­лось не­сколь­ко вос­по­ми­на­ний о пре­бы­ва­нии в этом городе.

 

   От го­ло­да во­рую мор­ков­ку с гряд­ки со­се­дей и ем её пря­мо на мес­те, с при­лип­шей к ней зем­лёй. Ко­реш­ки еще со­всем не­боль­шие…

 

   В дру­гой раз на мес­те пре­сту­п­ле­ния ме­ня пой­мал сын хо­зя­ев мор­ков­ки и стал бить го­ло­вой о кир­пич­ную стен­у до­ма, в ко­то­ром мы жи­ли. Понял, что во­ро­вать мор­ков­ку нехорошо. Но есть-то хочется!…

 

 

   Иду в шко­лу по де­ре­вян­но­му тро­туа­ру. По грун­то­вой до­ро­ге при­бли­жа­ет­ся гру­зо­вик. Бе­гу за ма­ши­ной, по­ви­саю на зад­нем бор­ту, еду. Здо­ро­во!

 

            JAROJ KURAS, JAROJ FLUGAS

 

Jaroj kuras, jaroj flugas,

Jaroj pasas, ne revenas.

Mian frunton sulkoj plugas,

Sur tempioj blank’ fadenas.

………………………………..

 

ГОДЫ БЕГУТ, ГОДЫ ЛЕТЯТ

    (нерифмованный перевод)

 

Годы бегут, годы летят,

Годы проходят безвозвратно.

Мой лоб прорезают борозды,

На висках белеют нити.

 

Детство мне не льстило,

Юность не ласкала.

Судьба меня немало била

Разнообразным битьем.

 

В детстве, во время войны,

Я бродил по стране сиротою,

И из-за дефицита еды

Был кандидатом в смертники.

 

Потом я совсем утонул,

Но к счастью (если не наоборот),

Меня спасли непрошено -

Банально обрекли на жизнь.

 

Тётка часто меня угощала

То палкой, то голодом,

Секла меня обидными словами –

Содержала меня рабом.

 

Но всё это пустяки

По сравнению с другим:

Удары любви всего беспощадней,

Раны сердца кровоточат.

 

Однако жизнь есть жизнь,

Она то кусает, то ласкает,

В постоянном нападении

Не прекращает нас истязать.

 

Так стоит ли причитать и плакать

О беспощадности судьбы?

Надо уметь защищаться -

Удары делают человека сильней.

 

 ***

 

   Наши справки:

 

   1) Воспоминания Владимира Владимировича Самодая неоднократно звучали на клубных встречах, отображались в статьях эсперантской периодики и в 2010г. были выпущены в виде книги “Esperanto kaj Vivo”. По нашей просьбе автор выполнил перевод своих воспоминаний на русский язык и предоставил его клубному сайту. Перед публикацией страницы перевода были просмотрены, очищены от неизбежных опечаток и несколько сокращены в части эсперантских цитат. 

   2) С биографией В.В. Самодая можно познакомиться на сайте библиотеки Maxima Library