ЧАСТЬ 10

 

   ВСЕОБЩАЯ СЛЕЖКА

 

   Свидетельствует Анатолий Гончаров: «… по моему, все члены SEJMа, сотрудничавшие с КГБ, укрепляли перед инстанциями якобы просоветскую настроенность SEJMа. Насколько я помню признания этих людей, в своих докладах КГБ они излагали только положительные впечатления об активистах SEJMа или прошедших лагерях. Они «замазывали» глаза инстанциям.

   В моем барнаульском эсперанто-клубе «под меня» завербовали двух информантов. И они оба признались мне (конечно, тайно) в этом деле и оба стали потом моими хорошими друзьями. И они всегда до последнего не сообщали КГБистам место и время очередного лагеря».

 

   Гончаров прав и не прав. Существовали, как всегда, разные люди. Какие-то из них были искренние советские люди и одновременно верные эсперантисты и друзья – они никогда не наносили вреда ни стране, ни эсперанто-движению, ни товарищам. Другие были советские люди и эсперантисты, но НЕ друзья – эти доносили. Третьи были, может быть, даже фанатичные советские люди и эсперантисты, но заядлые информанты – то ли из-за своего мерзкого характера, то ли от страха, то ли от зависти или недружеского отношения к конкретным людям…

 

   Расскажу несколько случаев, с которыми я столкнулся сам во время моей эсперантистской, и не только эсперантистской, жизни.

   Мой первый контакт со службой безопасности произошёл в 1965 году. Однажды бывший тогда ответственным секретарём эсперанто-комиссии Анатолий Маковский пригласил меня в свой рабочий кабинет в ССОДе, где постоянно работали ещё несколько человек. Другие сотрудники отсутствовали, но на диване сидел неизвестный мне мужчина. Оказалось, что это был работник службы безопасности. Маковский вышел, а незнакомец стал расспрашивать меня о Николае Рытькове, эсперантисте, оставшемся в том году в Австрии: заметил ли я что-нибудь необычное в его поведении, агитировал ли он кого-нибудь из эсперантистов сделать то же самое или говорил ли что-либо против Советского Союза.

   Николай Николаевич Рытьков (1913–1973) был опытным эсперантистом и прекрасным актёром, работал в Ленкоме. Когда он приходил в клуб, присутствующие всегда встречали его бурными аплодисментами. Он часто представлял нам что-нибудь интересное, читал стихи и басни, однажды даже показал отрывок из своей новой роли в образе Ленина.

   Я знал, что Рытьков много лет провел в концлагерях. Лично я мало имел контактов с Рытьковым,  даже совсем не помню их, однако он отредактировал мои переводы украинских песен, которые я сделал в 1963 году, и перевод рассказа Алексея Толстого «Русский характер», сделанный до 1960 года, когда у меня ещё не было достаточно знаний.

   В начале 1964 года я впервые надолго уехал в арабские страны и вернулся в середине 1965 года, когда Рытьков уже остался в Австрии. Я ответил незнакомцу, что ничего не видел, ничего не заметил, что я не верю в предательство Рытькова, что он, наверное, получил секретное задание остаться за рубежом, а факт его многолетнего пребывания в концлагерях – это удобный случай для того, чтобы заграница ему поверила. Я сказал, что несколько лет тому назад Рытьков получил в своём театре роль Ленина, а человеку подозрительному такую роль не дадут, значит и в театре ему доверяли.

   Этот человек слушал меня терпеливо, не пытаясь переубедить, и стал расспрашивать о других эсперантистах, не заметил ли я антисоветских действий со стороны кого-либо, не подстрекали ли нас на такие действия зарубежные эсперантисты. Я с возмущением ответил, что эсперантисты – самые патриотичные люди в нашей стране и никогда не делают ничего подобного. Совсем наоборот, своими действиями они только пропагандируют нашу удивительную советскую жизнь…

   Я вовсе не играл эту роль. Я был совершенно уверен, что говорю правду. Кроме того, в мою голову никогда не могла прийти мысль, что эсперантисты могут шпионить, предавать и пр.

 

   С этим человеком мы встретились ещё раз, в гостинице, в его специальном служебном номере. Потом меня расспрашивал другой человек, который назначил встречу возле главного телеграфа. Придя к месту встречи, он упрекнул меня:

   - Почему вы стоите здесь, у всех на виду? Вас ведь могут увидеть!

   - Но я не знал, что нужно прятаться, – возразил я. – Разве мы делаем что-то преступное?

 

   Я помню только три встречи, но мне кажется, что их было четыре – по две с каждым из них. Оба разговаривали со мной как нормальные люди, без нажима, без угроз. Я всегда слишком верил эсперантистам и людям вообще, поэтому ничего интересного не мог этим людям сообщить, а только рекламировал им пользу эсперанто для международных связей. Вероятно они поняли, что я слишком глуп, и впоследствии в течение десяти лет меня эта служба не тревожила.

 

   Маковский никогда не проявлял ко мне недоверия. Недоверие ко мне началось в ССОДе, когда он уехал за границу возглавлять советский культурный центр. Сначала пост ответственного секретаря вместо него временно занимали разные люди. Вероятно, руководство не могло найти «подходящего» человека на эту незавидную должность – слишком много работы и слишком много неприятностей. Наконец, должность занял Анатолий Васильевич Берёза, который хвастался тем, что он майор КГБ.

   В 1974 году я вернулся после очередного долгого пребывания в арабской стране, на этот раз в Ираке. В тот год я очень надеялся попасть на Всемирный конгресс эсперанто, но напрасны были мои мечты… Я своевременно сдал Берёзе документы для оформления, потому что он отвечал и за эти дела. Однако, когда пришло соответствующее время, я узнал, что никуда не еду.

Через несколько лет он признался, что считал меня недостойным ехать на конгресс, потому что я не был членом партии. Тот факт, что я трижды был в длительных командировках за рубежом, он игнорировал.

   Какие-то «друзья»-эсперантисты постоянно докладывали ему о моих действиях. Он сам сказал мне однажды:

   - Помните – мне известно каждое слово, которое вы произносите на ваших эсперанто-встречах…

 

   В 1975 году я попросил его дать мне 200 экземпляров какой-то новой брошюры, которую я редактировал и издал ССОД. Я его обманул, сказав, что хочу разослать эти экземпляры моим зарубежным друзьям, но повёз их в очередной эсперантистский лагерь и раздал там. Передать брошюры советским эсперантистам без обмана было невозможно, потому что этого не хотело руководство ССОДа. Когда я вернулся после лагеря, он упрекнул меня за обман. Ему донесли…

 

*   *   *

 

   В том же году главный редактор Объединенной редакции «Московские новости» Яков Ломко предложил мне возглавить арабскую редакцию газеты – он хотел уволить тогдашнего редактора арабской газеты Баширова за пьянство, из-за чего мне фактически приходилось выполнять его обязанности и свои, за одну зарплату, конечно. Я отказался, потому что никогда не любил руководить другими людьми, меня совершенно не интересовал карьерный рост. Однако вскоре Баширова хватил инфаркт, по этой причине его не могли уволить, и мне пришлось несколько месяцев его замещать.

   Я рассказываю об этом вот по какой причине. Когда мне вдруг пришлось возглавить арабскую редакцию, меня пригласили в службу безопасности. Со мной разговаривал очень вежливый человек, расспрашивал о тех, кто работал в арабской редакции, об их характерах, наклонностях, не заметил ли я чего-нибудь подозрительного в их поведении и прочее. Следует сказать, что из тридцати сотрудников редакции больше половины были арабы из разных стран, они работали переводчиками, стилистами, корректорами. В их отношении было всё в порядке, и потом он перешёл к делам эсперантистским. Много раз я был приглашён к нему, долго он склонял меня к сотрудничеству, но это мне не нравилось, потому что … помните интернат? Не там ли была внедрена в меня нелюбовь к предательству? Тем более, что я никогда не искал в людях что-нибудь достойное быть предметом осуждения…

   - Вы записываете на магнитофон наш разговор? – наивно спрашиваю я.

   - Конечно нет, мы просто доверительно беседуем…

   - Я не хочу быть стукачом, – пытаюсь я протестовать.

   - Вас никто не заставляет делать это, – отвечает он. – Но если вы заметите что-либо подозрительное, позвоните…

   - Но я никогда за людьми не шпионю, я на это не способен. И не люблю, когда шпионят за мной.

   - Успокойтесь, мы не предлагаем вам шпионить, а только сообщить, если вы увидите что-либо странное. Это нужно для безопасности нашей страны, для вашей и моей безопасности. Нам помогают министры, академики, космонавты, когда что-нибудь происходит…

   Я «настучал», сказал, что настоящей антисоветской деятельностью занимается ССОД, который постоянно шпионит за эсперантистами, подозревает их во вредоносной деятельности, считает их антисоветскими агентами и тем самым компрометирует нашу страну, потому что зарубежные эсперантисты замечают многие подобные странности. Я «настучал» также на Бёрезу, открытого врага эсперанто и эсперантистов, показал заметку из журнала «Эсперанто» об участии Берёзы во Всемирном эсперанто-конгрессе в Греции, доказывающей недоверие к эсперантистам в нашей стране.

   - Мне известна эта заметка, – ответил он. – В этом отношении вы совершенно правы: не нужно компрометировать нашу страну.

  

   Вот эта заметка:

 

   По-русски или по-французски

  

   Советский Союз в этом году отправил только одного представителя на конгресс. Даже из его немногих разговоров можно было заключить, что кто-то перепутал проездные билеты двух советских представителей на два международных конгресса, потому что, когда ему не удавалось найти понимание с участниками конгресса на русском языке, он пытался добиться этого на французском.

«Эсперанто», 1976, сентябрь, № 849 (9), стр. 156.

 

   Я знал, что мои «предательства» никому не навредят, но надеялся, что благодаря им власти поменяют отношение к нам, эсперантистам.

   - Давайте дружить, – предложил мне однажды сотрудник госбезопасности.

   - Дружбу надо заслужить, а не просить, – заявил я нахально.

   Он согласился и больше никогда не настаивал на дружбе.

 

   Кто-то усомнится, что можно было разговаривать в такой манере с КГБистом. Однако, было можно. Я вообще разговариваю со всякого рода начальством несколько провокационно вежливо. Это помогает установить хорошие взаимоотношения с начальниками, если они люди хорошие. Потому что человек мерзкий, амбициозный, не способен такое поведение понять, начинает кипятиться, злиться … и выдает свою истинную сущность.

 

   … Через некоторое время этот человек надолго исчез, и меня стал приглашать другой сотрудник. Он тоже был вежлив, никогда на меня не давил, никогда не угрожал. Возможно, они понимали, что если человек сотрудничает из страха, ему не стоит верить. Они видели, что я их не боюсь, поэтому очень старались меня завербовать…

   Однажды, когда я ехал в троллейбусе, в него вошёл этот второй.

   - Почему вы со мной не здороваетесь? – обиделся он.

   - Я думал, что нигде не должен вас узнавать.

   - Но здесь никто не знает, где я работаю…

 

   После довольно долгого отсутствия вновь появился первый, который предлагал мне дружбу.

   - Вот, я чуть не погиб, а вы даже не посочувствовали, не поздравили меня…

   Я ничего не ответил, ничего не спросил. Зачем? Если человек захочет рассказать, он сам расскажет, а я лишних вопросов не задаю…

 

   После нескольких месяцев болезни в редакцию вернулся редактор арабского издания газеты, которого я замещал. Главный редактор уволил его (за пьянство) и снова предложил мне возглавить редакцию. Я снова отказался. И правильно сделал. На эту должность нашли другого человека, и КГБисты про меня забыли – на этот раз навсегда. Наверное, они вцепились в другой объект.

 

   Всех ли больших и малых начальников обрабатывали подобным образом? Несмотря на то, что ни о ком из четырёх сотрудников госбезопасности, которые беседовали со мной в 1965 и 1975 годах, я не могу сказать ничего плохого – все они были люди вежливые и в разной степени приятные, - эти контакты меня не вдохновляли, потому что надо было рассказывать о других людях. Однако эти сотрудники спецслужб никогда не заставляли меня говорить о ком-либо плохо… 

 

*   *   *

 

   ЭСПЕРАНТО-КОМИССИЯ

 

   Комиссия по международным связям советских эсперантистов при Союзе советских обществ дружбы и культурной связи с зарубежными странами (ССОД) была создана в 1962 году по решению Секретариата ЦК КПСС благодаря долгим и неустанным хлопотам ветеранов эсперанто-движения, не погибшим во время предвоенной «великой чистки» в стране. Председателем комиссии был профессор Евгений Алексеевич Бокарёв - доктор филологических наук, специалист по кавказским языкам. В 1965 году, когда я начал сотрудничать с этой комиссией не будучи её членом, заместителями председателя были доктор географических наук профессор Давид Львович Арманд (1905-1976), журналист Константин Михайлович Гусев (1916-1980), сотрудник редакции Советской энциклопедии Николай Фаддеевич Дановский, доцент Семён Наумович Подкаминер. Почти все они были лет на тридцать старше меня, однако со всеми у меня сложились очень хорошие отношения.

   Расскажу немного об издательской работе комиссии, в которой я принимал участие сначала как помощник К.Гусева (в годах 1965-68) и потом самостоятельно (в годах 1971-79). Всего за годы 1963-79 комиссия издала более 50 различных политических и литературных брошюр. Некоторые из совершенно готовых к изданию брошюр были «потеряны» А.Берёзой, секретарём эсперанто-комиссии. 

   Много раз на наши издания были опубликованы положительные рецензии в эсперантистской печати. Я вырезал эти рецензии и переводил на русский язык, чтобы показать властям, что мы занимаемся полезным делом, что международное эсперанто-сообщество ценит нашу работу.

 

   Основную – колоссальную – работу выполнял Константин Михайлович Гусев, опытнейший журналист, работавший в редакции газеты «Правда», замечательный поэт и переводчик. Он был инициатором этой работы и выполнял её с 1963 по 1970 год.

   В первой половине 1930-х годов, будучи студентом географического факультета Воронежского университета, Гусев решил самостоятельно изучить испанский язык. Уже через месяц он читал «Дон Кихот» в оригинале и, как он сам сказал мне, даже видел сны на испанском языке.

   Когда я вернулся в 1970-м году из Сирии, где я провёл 18 месяцев, председатель эсперанто-комиссии Е.А. Бокарёв предложил мне заняться издательской деятельностью вместо К.Гусева, который прекратил ею заниматься, заявив про руководителей ССОДа: - Не могу больше работать с этими жандармами!

   И он был абсолютно прав…

 

   Я, конечно, согласился. Мне это было интересно. Так как Гусев, выполняя эту работу, был заместителем председателя эсперанто-комиссии, я автоматически стал  зампредом. Мне было в ту пору 35 лет. С эсперанто я был знаком уже 12 лет.

   Не стану скрывать: я всегда был идеалистом и глубоко верил, что наша советская страна – самая справедливая на свете и все недостатки, происходящие в нашей жизни, зависят только от отдельных людей, а не от политического строя. Сейчас, хлебнув жизни, я знаю: да, многое зависит от отдельных людей, но отдельные люди не всё способны одолеть. Политический строй тоже поддерживают люди, он не существует сам по себе.

 

   Я с энтузиазмом взялся за дело. Теперь не я помогал Гусеву, а он мне, хотя он уже был серьёзно болен… Сначала всё шло нормально. Я собирал материалы из советской прессы, стараясь отобразить самые интересные события из политической и общественной жизни, добавляя к этим статьям также отрывки из прозаических произведений и стихи, чтобы выпуски были разнообразны по содержанию и интересны – по моему пониманию – возможным читателям. Я раздавал эти материалы на русском языке другим эсперантистам для перевода, редактировал переводы, многое переводил сам, перепечатывал всё на старой машинке, искал иллюстрации, компоновал, клеил – фактически делал ту же работу, которую до меня делал Гусев, – и отдавал уже готовые сборники для утверждения руководителю отдела культуры ССОД Рафаэлю Саакову, которому была придана Эсперанто-комиссия. Эсперанто он, конечно, не знал.

   Одной из трудностей этой работы была необходимость представить сборник в полном объёме на русском языке для цензуры, поскольку цензоры тоже не знали эсперанто. На русском экземпляре я должен был написать: «Тексты на эсперанто полностью соответствуют русским текстам» и расписаться, чтобы взять всю ответственность на себя.

   Проверив содержание, зав. отделом сам отдавал всё цензору, и тот, перепроверив приложенные русские тексты, ставил печать: «Разрешено».

   Конечно, я старался выбрать материалы, которые не могли быть запрещены цензурой, потому что другого решения для хоть какого-то нашего издания на эсперанто не могло быть, однако необходимо было доказать властям, что эсперанто нужен не только этим странномыслящим эсперантистам, но что он приносит пользу также нашему интернациональному делу, то есть самой стране, которая всегда пропагандировала интернационализм и мир, хотя и не признавала эсперанто. Поэтому за время моей издательской деятельности ни один материал не был отвергнут, и руководители ССОДа ничего не диктовали в моей работе, только иногда советовали что-то добавить. 

   …Я очень не люблю, когда мне диктуют. Поэтому многое предпринимал сам, никого не предупреждая, и лишь когда работа была сделана, сообщал о результатах. Потому что давным-давно в моей голове сформулировалась мысль: Если хочешь что-либо сделать – делай, если хочешь, чтобы тебе запретили – испроси разрешения.

   В соответствии с этой мыслью я поступал всю мою сознательную жизнь во всех сферах деятельности и почти никогда не имел от этого неприятностей, потому что – странно! – результаты обычно устраивали возможных недовольных.

 

   Качество печати наших брошюр было очень плохое. Печатались они в примитивной типографии ССОДа в количестве до 2000 экземпляров и рассылались эсперанто-организациям многих стран и отдельным эсперантистам. Рассылкой занимался ответственный секретарь эсперанто-комиссии.

   Понятно, что эта моя работа не оплачивалась, даже наоборот, если мне нужно было сделать копии иллюстраций, я платил из собственной зарплаты фотолаборанту редакции «Московские новости».

 

   В то время, в течение нескольких лет, должность ответственного секретаря занимал Анатолий Иванович Маковский, профессиональный юрист. Он не был человеком работящим, душою не был эсперантистом – это было совершенно невозможно, потому что настоящему эсперантисту руководство ССОДа и спецслужбы такой должности не могли доверить, - однако он неплохо знал эсперанто и неоднократно переводил на эсперанто политические статьи даже лучше, чем некоторые эсперантисты. Он, как мне кажется, был человеком честным, против эсперантистов не выступал, как это делали последующие «ответственные» секретари - Анатолий Васильевич Берёза и, гораздо усерднее и более мерзко, Лидия Евгеньевна Шанина. Маковский хотя бы понимал, что издательская работа нужна, и честно помогал её выполнять, хотя и неохотно.

   Моё сотрудничество с Маковским не было плодотворным, но дело всё-таки продвигалось. Однако продолжалось это недолго, потому что приблизительно через год совместной работы он уехал руководить советским культурным центром в какой-то восточной стране.

 

   В 1971 году я стал работать в редакции «Московские новости», в арабском варианте газеты. В то время газета выпускалась на четырех языках: английском, французском, испанском и арабском. На русском языке газеты не было.

   Моя должность называлась контрольный редактор, я должен был проверять правильность переводов на арабский язык статей, которые готовились на русском языке, проходили необходимую редакторскую проверку, утверждались цензурой и раздавались в перевод. На арабский язык переводили арабы из разных стран, переводы обрабатывались арабами-стилистами, а советские сотрудники проверяли, чтобы в переводе не было смысловых искажений.

   Работы было много, однако бывали паузы, которые я заполнял подготовкой изданий на эсперанто.

 

   В том же году умер председатель эсперанто-комиссии профессор Евгений Алексеевич Бокарёв (1904-1971). Председателем стал доктор филологических наук Магомет Измайлович Исаев (1928-2010). Работать с ним было непросто. Он был искренним эсперантистом, но никогда не принимал участия в клубной работе, не всегда понимал, что нужно эсперантистам.

   Когда на должность ответственного секретаря эсперанто-комиссии был назначен Анатолий Васильевич Берёза, начался новый этап в нашей эсперантистской жизни…

 

   ОТВЕТСТВЕННЫЙ СЕКРЕТАРЬ

 

   Берёза был откровенным противником эсперанто и эсперантистов. С самого начала свой «работы» на этом посту, очень важном для эсперанто-движения, Берёза затормозил издательскую деятельность. Он заявлял мне не раз, что наши брошюры никому не нужны, и он не хочет рассылать их зарубежным эсперанто-клубам. Советским эсперантистам он тоже давал их неохотно.

   Однажды, придя к нему на службу, я увидел на его столе доклад председателя Эсперанто-комиссии Магомета Исаева о нашей совместной поездке на какую-то международную встречу. Весь доклад был «отредактирован» рукой Березы, мнение и предло-жения председателя были заменены мнением и предложениями секретаря. Я сказал об этом Исаеву. Тот не отреагировал. Неужели такая ситуация его устраивала?

   Когда в другой раз мы поехали куда-то с Берёзой вдвоём, я сказал ему:

   - Если ты не согласишься с моим докладом, напиши свой доклад отдельно, но я не позволю редактировать мой...

 

   … В конце 1970-х, ещё до создания Ассоциации советских эсперантистов (АСЭ), мне удалось убедить главного редактора Объединенной редакции «Московские новости» Якова Ломко и зампреда ССОДа Михаила Песляка издавать приложения на эсперанто к англоязычной версии газеты. Качество печати этих приложений было гораздо лучше, чем наших брошюр, но мы не могли печатать ничего, кроме политических текстов.

   Сначала дело обстояло так. Я прихожу к Берёзе и предлагаю издать приложение с определенным содержанием, уже изданным в газете «Московские новости» на других языках – английском, арабском, испанском, французском. Он говорит, что в этом нет необходимости. Звоню Песляку, на Березу не жалуюсь, предлагаю то же самое. 

   Песляк:

   - Что для этого нужно?

   Я:

   - Нужно направить главному редактору письмо-заказ с гарантией оплаты всех работ.

   - Сколько это будет стоить?

   - Столько-то (называю приблизительную сумму).

   - Кто выполнит работу?

   - Я.

   В результате Песляк дает Берёзе задание подготовить гарантийное письмо главному редактору «Московских новостей». Я распределяю тексты для перевода, редактирую переводы, формирую страницы, четыре-пять раз перечитываю набор, чтобы исправить опечатки – и дело готово. Набор текста осуществляли люди в типографии, не владеющие языком эсперанто, опечаток было много, исправлять их приходилось много раз…

   Бедный Берёза был вынужден перевозить весь тираж из типографии в ССОД и рассылать по всему свету. Берёза злился на меня за мою инициативу, но ничего не мог поделать, потому что получал задания от своего начальника. В дальнейшем я стал обращаться с подобными предложениями непосредственно к Песляку, минуя Берёзу.

 

   Издавая на эсперанто эти приложения, мы ещё и ещё раз доказывали, что эсперанто служит не только нам, «мерзким» эсперантистам», но и приносит пользу государству, так как на таком же уровне, как и национальные языки, рассказывает о главных политических событиях в нашей стране.

   Всего было издано 11 приложений общим объемом 196 полос формата А4, что равно приблизительно 600 страницам машинописного текста.

   Одно из этих приложений, количеством 10000 экземпляров, частично было посвящено созданию Ассоциации советских эсперантистов, что позволило сообщить об этом событии всему эсперантскому миру.

 

   СОЗДАНИЕ АСЭ

 

   В конце 1970-х ситуация с эсперанто-движением в Советском Союзе стала критической. Эсперантисты, и прежде всего СЭЙМ, действовали дерзко и бесконтрольно. Власти были недовольны этой деятельностью, но уже не могли уничтожить движение, как это случилось в 1937-38 годах, потому что время было совсем другое. Эсперантисты требовали создания всесоюзной организации, хотели иметь свободу, журнал, литературу, хотели получать помощь от государственных организаций, хотели беспрепятственной работы местных клубов и прочее. Существовавшая эсперанто-комиссия имела слишком узкие функции – могла лишь ограниченно принимать участие в международных мероприятиях, в основном в совещаниях эсперанто-организаций соцстран, направлять всего несколько человек на Всемирные конгрессы, но не участвовала в молодёжных конгрессах. СЭЙМ по государственным меркам был образованием незаконным, поэтому подозрительным. Служба безопасности внимательно следила за действиями эсперантистов и докладывала о результатах в ЦК КПСС. 

   В те годы эсперантисты активно забрасывали различными просьбами высшие инстанции, прежде всего ЦК КПСС, который решал в стране всё. Письма посылались организованно и индивидуально. Индивидуальные письма часто были наивны, злобны, неразумны и фанатичны. СЭЙМ предпринял массовую засылку писем в инстанции, опубликовав в своих нелегальных изданиях основные вопросы, которые нужно было в письмах – клубных и частных – подчеркнуть особо.

   Эсперанто-комиссия тоже подготовила своё письмо с предложениями и передало его в ССОД. Письмо составили Магомет Исаев, Николай Зубков и Владимир Самодай. Фрагменты этого письма в искажённой форме («благодаря» руководству ССОДа) отражены в последующем решении ЦК КПСС.

   Эта активная деятельность советских эсперантистов в конце концов заставила высший руководящий орган в стране – ЦК КПСС – предпринять шаги для решения проблемы, в результате чего появились совершенно секретные документы.

   Вот один из них.

 

   Коммунистическая Партия Советского Союза

   Центральный Комитет

   Абсолютно секретно

   28.03.1978

   Извлечение из протокола № 98 р.10с Секретариата ЦК

 

Об упорядочении деятельности советских эсперантистов

 

1. Согласиться с предложениями, представленными в записке отделов ЦК КПСС (прилагается).

2. Поручить президиуму Союза советских обществ дружбы и культурной связи с зарубежными странами, ВЦСПС и ЦК ВЛКСМ в трёхмесячный период разработать и в согласовании с соответствующими отделами ЦК КПСС одобрить положение об ассоциации советских эсперантистов и мероприятия по её созданию. Предложения, требующие решения руководящих органов, представить на рассмотрение ЦК КПСС.

 

Секретарь ЦК

/подпись/

 

----------

 

   После подписания этих документов была создана Учредительная Комиссия (УК) по созданию Ассоциации советских эсперантистов (АСЭ). Подготовительная работа, которой руководил зампред ССОД Михаил Песляк, продолжалась несколько месяцев. Была объявлена дата Учредительной конференции АСЭ – декабрь 1978 года. Для освещения этого исторического события в Москву прибыл редактор журнала Эсперанто Симо Милоевич. Однако высшие советские власти оценили подготовительную работу незрелой, и конференция не состоялась. В действительности конференция состоялась только 14 марта 1979 года, когда была создана первая после разгрома в 1937 году официальная организация АСЭ.

   Счастливые эсперантисты с энтузиазмом ликвидировали отличную самостоятельную нелегальную организацию – СЭЙМ, поверив, что теперь всё будет в порядке. Многие активисты СЭЙМ даже попали в руководящие органы новой ассоциации.

   Некоторые позитивные изменения действительно произошли. Например, информация о создании АСЭ была направлена во все местные партийные, комсомольские и профсоюзные инстанции, которые на самом деле стали в какой-то мере помогать местным клубам. Однако частично остались серьёзные проблемы, из которых самой серьёзной было почти полное недоверие «слишком активным» и не очень послушным эсперантистам со стороны главного «руководителя» АСЭ – ССОДа. Другие два патрона – ВЛКСМ и ВЦСПС – почти полностью игнорировали свои обязанности.

   АСЭ просуществовала 10 лет. За это время не были решены многие проблемы, среди них: вступление во Всемирную эсперанто-ассоциацию, издание собственного журнала, учебной и художественной литературы и прочие. Продолжало действовать распоряжение высших инстанций не публиковать что-либо позитивное об эсперанто в средствах массовой информации страны…

 

   АСЭ «ВСТУПАЕТ» В УЭА

 

   Дело было в 1984 году. Мы знали, что Всемирная (Универсальная) эсперанто-ассоциация (УЭА) заинтересована во вступлении Ассоциации советских эсперантистов (АСЭ) в её ряды, потому что без советской организации – в то время очень сильного национального объединения – она как бы не совсем всемирная. Для окончательного решения вопроса в апреле или мае 1984 года в Москву прибыл президент УЭА Грегуар Мертенс, житель Брюгге (Бельгия). С ним состоялось несколько встреч, было организовано также специальное заседание президиума АСЭ, которым руководил зампред ССОД Михаил Песляк, курировавший работу АСЭ.

   Понятно, что Песляк языком эсперанто не владел, поэтому переводить заседание попросили меня.

   Переводить высказывания Песляка было противно. Он очень неуважительно вёл себя с президентом УЭА, выражал неодобрение идеями эсперанто-движения, критически относился к эсперантистам. Однако принципиальное соглашение о вступлении АСЭ в УЭА было достигнуто и Мертенс покинул Москву с нашим официальным заявлением о вступлении. 

   Перед вылетом Мертенса ССОД организовал в его честь большой приём в ресторане. На приём были приглашены члены президиума АСЭ и некоторые члены правления. За столом между Песляком и мной сидел один человек. Песляк наклонился ко мне за его спиной, спросил, довольный:

   - Ну, как я окунул вашего гостя в грязь, а?

   Я вежливо выразил ему моё мнение. Он обиделся…  

 

   …На одном из близких по тому времени заседаниях президиума АСЭ обсуждалось наше участие в очередном всемирном эсперанто-конгрессе, который должен был состояться в Канаде и где должно было рассматриваться наше заявление о вступлении в УЭА. Было решено, что на конгресс поедут двое – президент АСЭ Магомет Исаев и я, вице-президент. Между тем по служебным делам, на встречу с муфтием европейской части СССР и Сибири, я полетел в Уфу. Так случилось, что там в это время проживал Борис Колкер…

 

   … Вернувшись в Москву, я ждал приглашения из ССОДа для оформления моих документов для поездки на конгресс. Однако время шло, но приглашения не было. Я сам, по привычке, ничего не спрашивал. Через некоторое время выяснилось, что для участия в когрессе готовились другие люди – Повилас Егоровас и Виталий Веригин.

   Егоровас – опытный эсперантист, член правления АСЭ и в дальнейшем президент Литовской эсперанто-ассоциации.

Веригин был человеком чуждым для нашего дела, несмотря на то, что в то время являлся членом президиума АСЭ. Когда состоялись дополнительные выборы в президиум, мы потребовали избрания Анатолия Гончарова, но он был в ССОДе на плохом счету, силы в его поддержку были недостаточны, поэтому был избран этот Веригин.

   Веригин подготовил документы, которые он собирался предложить на Всемирном конгрессе и на конгрессе молодёжном. Документы были отвратительны, совершенно непригодные для эсперантистов, тем более для международного сообщества. Предложить их на конгрессе означало бы скомпрометировать советских эсперантистов, опозорить их.  

 

   … Изменения в составе советской делегации произошли следующим образом.

   Вскоре после отбытия Мертенса с нашим заявлением о приёме в состав УЭА, в руки секретаря АСЭ Лидии Шаниной попал свежий номер журнала Эсперанто, что круто изменило положение о нашем вступлении в УЭА. Дело в том, что в этом номере была опубликована положительная рецензия Бориса Колкера на какую-то книгу, изданную в Израиле. Сразу же за ней следовала рецензия германского исследователя Ульриха Линса на книгу «7000 дней в Сибири», в которой югославский автор рассказал о почти 20 годах своего пребывания в советских концлагерях. Это вызвало скандал. Шанина решила (возможно, ей это подсказали), что я специально летал к Колкеру, чтобы посоветоваться о наших действиях на конгрессе. Мне потом рассказали, что в Уфе служба безопасности приглашала эсперантистов и расспрашивала, с кем встречался Самодай, что говорил и прочее…

Эти подозрения были достаточны для того, чтобы аннулировать мою поездку на конгресс…

 

   Состоялось срочное заседание президиума АСЭ, на котором присутствовали непосредственный куратор АСЭ Рафаэль Сааков, заведующий отделом культуры, и зампред ССОД Михаил Песляк. Начальники с негодованием осудили Бориса Колкера за рецензию, Ульриха Линса за его антисоветскую позицию и Симо Милоевича, редактора журнала Эсперанто за то же самое.

   Было решено отозвать наше заявление о вступлении в УЭА и поручили мне «убедительно объяснить» УЭА её «непозволительно недружественное» отношение к нам. Я написал письмо, однако мне самому не понравилось его содержание. Я показал письмо Песляку и высказал моё мнение. Песляк письмо одобрил, однако я не отослал его в УЭА. Руководство УЭА не поняло причин нашего невступления в эту организацию…

 

   … На другом заседании президиума АСЭ состоялось обсуждение «документов», подготовленных Веригиным. Сааков заметил:

   - Отличные документы! Нужно их только немного подправить…

   Я не мог допустить, чтобы наглые предложения Веригина прозвучали от имени советских эсперантистов, следовательно и от моего имени, однако объяснить истинную причину я не мог, так как по составу заседания я видел, что меня не поймут и не поддержат. Чтобы этого не случилось, я предложил «в знак протеста против неправильных действий УЭА» не принимать участия в конгрессе. Моё предложение было принято. В результате советские эсперантисты не принимали участия в трёх или четырёх конгрессах подряд…

  

   … Вскоре я снова был приглашён к Песляку и увидел на его столе два списка: моих собственных рецензий, опубликованных за несколько лет в журнале Эсперанто, и рецензий Колкера. Начался разговор в стиле:

   - Какое вы имели право публиковать ваши дурацкие рецензии без разрешения? Это антисоветское поведение! Почему ваш друг Колкер осмелился хвалить книгу, напечатанную в Израиле, и даже опубликовать это рядом с антисоветской статейкой!

   Следует сказать, что советский гражданин не имел права публиковать что-либо без одобрения цензуры, даже обыкновенную визитку, тем более сочинять статьи для зарубежной прессы. А Израиль считался в то время государством вражеским для Советского Союза, следовательно Колкер совершил несколько преступлений одновременно.

   Во время этого разговора в углу сидел инструктор международного отдела ЦК КПСС, курировавший деятельность ССОД, связанную с эсперанто.

   Разговор был отвратительным. Я пытался оправдать себя и Колкера, однако в соответствии с нашими законами того времени мы оба были неправы, следовательно выиграть спор я не мог в принципе.

   Мои грехи были не так велики, как грехи Колкера, потому что моя последняя рецензия появилась за четыре года до этого разговора.

   Однако разговор не был напрасным. Я потом пришёл к Песляку обсудить девять самых серьёзных проблем эсперанто-движения в нашей стране, в том числе об издании нашего журнала, о нашем непременном участии в различных международных мероприятиях, в руководящих органах эсперанто-организаций, о желательном сотрудничестве с эсперанто-прессой и прочем.

   Почему этим занимался именно я? Потому что, когда я пытался уговорить поднять эти вопросы президента АСЭ Магомета Исаева, он сказал:

   - Ты вице-президент, поэтому можешь действовать сам.

   Несмотря на то, что были ещё три вице-президента, я никого не мог привлечь к этому делу. И вот почему.

   Семён Наумович Подкаминер мог бы оказать мне существенную помощь, потому что мы хорошо понимали друг друга. Однако он жил в Ленинграде, его почти никогда не приглашали на заседания президиума и даже не информировали о его решениях. Препятствием было расстояние.

   Николай Борисович Зубков, зам. главного редактора издательства «Наука», до того как стать вице-президентом АСЭ в течение 40 лет не имел дела с эсперанто, поэтому не очень хорошо разбирался в наших делах.

   Анатолий Иванович Маковский, бывший когда-то ответственным секретарём эсперанто-комиссии, не был эсперантистом…

 

   … Я не нашёл понимания у Песляка. Это дало мне право просить встречи с упомянутым инструктором ЦК КПСС. Я изложил ему те же девять проблем, рассказал ему о моём разговоре с Песляком и о его реакции, сказав, что нерешение этих вопросов доказывает, что советские эсперантисты по сравнению с другими не имеют никаких прав, что компрометирует нашу страну в глазах зарубежных эсперантистов. Показал ему моё неотосланное «гневное» письмо в адрес УЭА, объяснил ему моё негативное отношение к этому письму и сообщил об одобрении письма Песляком. Инструктор согласился со мной по всем вопросам.

   - Я не понимаю товарища Песляка, - заявил мне инструктор и обещал эти проблемы решить.

 

   Одним из этих решений было разрешение публиковать статьи в журнале Эсперанто, однако после непременной апробации их цензурой. Другие проблемы не были решены, так как их решение требовало, чтобы наша организация была независимой…

 

   … Вступление в УЭА состоялось через несколько лет, когда я был президентом всесоюзной эсперанто-организации - СЭСР.

 

   В 1989 году советские эсперантисты восстали против ССОДовских пут, распустили на своей конференции Ассоциацию советских эсперантистов и воссоздали уничтоженный в 1937-38 годах Союз эсперантистов советских республик - СЭСР (на эсперанто – SEU). Одним из первых шагов воссозданной организации было вступление во Всемирную эсперанто-ассоциацию.

   В 1990 году я принял участие в 75-м Всемирном конгрессе как полноправный представитель нашей ассоциации в качестве члена Комитета УЭА. До этого члены советской делегации бывали на заседаниях Комитета только гостями.

 

   … Вскоре после нашего разрыва с ССОДом я случайно встретился на улице с заведующим отделом культуры ССОД Рафаэлем Сааковым.

   - Зря вы боролись против нас, – упрекнул меня Сааков. – Мы так много вам помогали. 

   - Но вы действовали против нас как жандармы, – возразил я.

   - Ну что ты хочешь – вся страна была такая, – спокойно заметил Сааков.

 

   В самом ли деле вся страна? Не могу с этим согласиться. Потому что очень разные люди жили в ней, даже если они являлись членами одной партии…

 

   СПЛЕТНИКИ

 

   Ненавижу сплетни. И сплетников… В 1981 году, придя в ССОД, встретил моего соученика-арабиста, который занимал важный пост – был инструктором в международном отделе ЦК КПСС и являлся куратором в ССОДе по международным делам. Он сказал мне:

   - Здесь, в ССОДе, тебя считают первым кандидатом во враги народа. Вот недавно сбежал за границу один эсперантист. Руководство ССОДа уверено, что ты можешь быть под влиянием подобных.

   Чушь! Я не мог попасть под влияние подобных, поскольку никогда не  мечтал сбежать из страны. Я не сомневался, что он говорит правду, потому что чувствовал это недоверие уже давно. Основной причиной была моя «излишняя» независимость…

   Так уж сложилась моя жизнь, что мне пришлось поменять много работ, но ССОД, то есть Союз советских обществ дружбы и культурной связи с зарубежными странами, а точнее – жандармерия дружбы, был единственным местом, где мне не доверяли.

 

   В 1983 году, когда под давлением эсперантистов Берёзу освободили от должности ответственного секретаря, его место заняла Лидия Евгеньевна Шанина. Вскоре после того, как она заняла эту должность, я пришёл к ней познакомиться. Во время разговора я понял, что она гораздо более опасна для наших эсперантистских дел, чем Берёза. Она вела себя так, будто в стране главнее неё нет никого в этих вопросах, что она БУДЕТ ВЕСТИ НАС по единственно верному пути. У меня от этого разговора осталось мерзкое впечатление. Я понял, что не смогу с ней работать. Я очень не люблю, когда пытаются командовать люди некомпетентные. Даже компетентный человек, на мой взгляд, должен НЕ КОМАНДОВАТЬ, а руководить.  

   После этого разговора я поехал в одно место, где меня ждали 10 эсперантистов. Я поделился с ними моими впечатлениями. Потом выяснилось, что по меньшей мере трое из них могли доложить Шаниной о моём мнении, то есть наябедничать. Их дальнейшее поведение и её постоянная борьба против меня при помощи руководства ССОДа были слишком очевидны, чтобы ошибиться. Двое из этой тройки несомненно были её активными информантами. Меня пытались сместить с должности вице-президента Ассоциации советских эсперантистов (АСЭ). Я не сдался, потому что глупо-наивно считал, что моё пребывание на этом посту приносит пользу эсперанто-движению в нашей стране. Меня поддержали президент АСЭ Магомет Исаев и два вице-президента - Николай Зубков и Анатолий Маковский…

 

   … Атмосфера в ССОДе вообще была слишком нездоровой. Например, зам. начальника отдела культуры, при котором работала АСЭ, Галина Алексеевна Колобова, обычно поддерживала мои предложения, потому что понимала наши проблемы, в отличие от вышестоящих начальников. Недруги запустили в ССОДе сплетню:

   - Понятно, почему она его поддерживает. Конечно, у них интимные связи…

   

*   *   *

   … Я никогда не скрывал, что я эсперантист. Мне почти никогда это не мешало, кроме двух случаев.

   В 1970-е годы меня пригласили работать переводчиком – с арабским языком – у митрополита Ювеналия, «министра иностранных дел» русской церкви. В бога я не верю, однако я согласился, потому что слышал о митрополите, что человек он умный, и мне было бы интересно поработать с умным человеком, может быть и сам бы хоть немного поумнел. И условия были для меня привлекательны – две-три поездки за рубеж ежемесячно, а я со школьных лет мечтал повидать весь мир.

   Я заполнил обычную в те времена анкету, указав все языки, на которых говорю или хотя бы читаю без словаря – в то время их было десять, не считая русского. Эсперанто я тоже, естественно, указал. Предложение было сделано через так называемый Госкомитет по делам религий, подчинявшийся ЦК КПСС. Через некоторое время я позвонил, чтобы узнать, как обстоят дела. Мне ответили (между прочим, тот человек, который сделал мне это предложение и с которым мы вместе работали переводчиками в Центральной комсомольской школе, поэтому он хорошо меня знал):

   - Мы тебя не возьмём. Ты не те языки знаешь…

   Наверное, эсперанто им не понравился. И, конечно же, нужно было быть членом партии. А я-то не был…

 

   В 1981 году я должен был лететь в Ирак работать старшим переводчиком советской группы на международной ярмарке. Время идёт и идёт, ярмарка началась, а меня не приглашают за билетом и паспортом. Наконец пригласили в международный отдел ЦК КПСС. Инструктор стал распрашивать меня о моих занятиях эсперанто, почему я этим занимаюсь, разве я не знаю, что дело это несоветское, троцкистское и т.п. Я объяснил, что я вице-президент Ассоциации советских эсперантистов, созданной по решению секретариата ЦК КПСС, что он должен бы это знать… Моё объяснение его удовлетворило, и на следующий день я улетел, опоздав на две недели. Впервые моя неоплачиваемая должность вицепрезидента эсперанто-организации оказалась мне полезной.

 

   Между годами 1986 и 1988, когда я снова возглавлял арабскую редакцию газеты «Московские новости», на моём рабочем столе зазвонил телефон.

   - Вы Владимир Владимирович Самодай?

   - Да, это я.

   - С вами говорит инструктор идеологического отдела ЦК КПСС (он назвал своё имя). Нам сообщили, что вы опубликовали за рубежом антисоветские стихи на эсперанто. Мы проверили содержание. Не беспокойтесь, всё в порядке.

   Такая информация в идеологический отдел ЦК могла поступить только из ССОДа. Кто-то из эсперантистов «стукнул» руководству ССОДа, а те – выше. Надо же было меня разоблачить.

   Вскоре после этого звонка в Москве состоялась конференция незрячих эсперантистов. Меня пригласили сделать там доклад.

Между прочим я рассказал и об этом звонке, не сказав, что речь шла о моём собственном стихотворении. Зачитал им стихотворение, спросил:

   - Вы тоже думаете, что оно антисоветское?

   - Да-а!! – раздалось несколько голосов.

   Возможно, антисоветскими сочли слова, которыми начиналось стихотворение: Я всю жизнь молчал, как рыба…

 

   Кто насплетничал?

 

   В конце 1980-х годов я был редактором арабоязычной версии газеты «Московские новости». Однажды меня пригласил зайти к нему в кабинет заместитель главного редактора Евгений Анатольевич Ланфанг. Когда я зашёл, он вручил мне стопку бумаги, сказал:

   - Читайте.

   Я стал читать. Оказалось, что это была подробная кляуза на меня, написанная аккуратным мелким почерком на 15-ти страницах. Автором был арабист из международного отдела, которому не досталась должность редактора арабской газеты. Читать было забавно, даже интересно. Увидев, что я закончил читать, Ланфанг спросил:

   - Он что, дурак?

   Ланфанг был умным человеком. Ему не надо было ничего объяснять…

 

*   *   *

 

   САДДАМ ХУСЕЙН

 

   В 1973-74 годах я работал в Ираке с группой советских специалистов по экономическому планированию. Правительство Ирака обратилось к Советскому Союзу с просьбой помочь составить 20-летний план экономического развития, до 1995 года. В результате в Ирак на 8 месяцев была направлена группа из 18 специалистов  Госплана по различным разделам экономики и 5 переводчиков. Четверо из пяти переводчиков владели английским языком, и только я говорил по-арабски. Мы работали в Министерстве планирования Ирака.

   Чтобы составить экономический план на такой длительный период, нужны были точные данные о состоянии различных отраслей экономики, на основании которых могли быть сделаны прогнозы; однако иракская сторона считала эти данные секретными и нашей группе их не давала. Странное отношение, не так ли? – просить помощи и не доверять. Поэтому приходилось по крохам искать необходимую информацию в газетах. Поскольку все местные газеты издавались на арабском языке, этой работой пришлось заниматься мне. Ежедневно я вынужден был информировать группу о происшествиях в стране.

   Довольно часто специалисты просили нас переводить переговоры с иракскими служащими министерства. Я не любил переводческую работу, потому что она надоела мне в предыдущие годы, когда я работал в Алжире, Йемене, Сирии. И в Москве длительное время переводил лекции по различным темам в Центральной комсомольской и Высшей партийной школах. Кроме того, вообще не люблю говорить. Поэтому я попросил руководителя группы не слишком нагружать меня устным переводом, тем более, что многие иракские специалисты обучались экономике в Англии и владели английским. 

   Однажды руководитель группы взял меня на переговоры с министром планирования.

   В Институте восточных языков, одном из факультетов МГУ, где я изучал арабский язык, нам преподавали язык литературный, каковым считается язык Корана. На этом языке издаются все книги и вся пресса во всех арабских странах, ведут передачи телевидение и радио, но даже люди образованные на этом языке между собой не говорят, потому что он для них труден, хотя все его понимают. В каждой арабской стране свой диалект, а то и несколько, и эти диалекты могут очень отличаться, даже в такой степени, что могут быть непонятны в других странах. Художественные фильмы снимаются только на диалектах. Поэтому когда мы, арабисты, приезжаем в новую для нас арабскую страну, нам приходится изучать местный диалект, однако литературный язык - хорошая база, хотя и не всегда достаточная, чтобы понимать. Но я уже был опытным переводчиком, понимал  нюансы выражений и произношения разных диалектов, хотя и не всегда мог свободно на них говорить. Поэтому я всегда переводил на литературный язык, понятный для всех, и трудностей не испытывал. В Йемене и в Сирии мне приходилось переводить переговоры с президентами стран, премьер-министрами и министрами без проблем.

   Иракский министр был человек деликатный. Видя, что я пользуюсь языком литературным, и не зная, что хорошо понимаю речь на диалекте, он старался облегчить мне мою работу и пытался сам говорить на литературном языке, но не преуспел по уже известным причинам. Наконец, он попросил, чтобы беседу переводил один из сотрудников министерства, который обучался в Москве, и с которым я познакомился в студенческие годы, когда мы проживали в одном общежитии. Я видел, что он переводит не совсем правильно, но вмешаться уже не мог…

 

   Однажды, с целью проверки работы по составлению 20-летнего плана развития, Министерство планирования посетил Саддам Хусейн, бывший в ту пору вице-президентом Ирака. В большом зале собрали всю советскую группу и всех сотрудников министерства. По всему периметру зала вдоль стен встала охрана. Вся наша группа сидела в зале. Саддам устроился полулежа за огромным столом и обратился к нашему руководителю:

   - Расскажи, какие у вас проблемы в работе?

   В арабском языке нет обращения на «вы», как и в иврите. Языки-то родственные. Я перевел нашему руководителю вопрос. Он встал и стал объяснять ситуацию. Кто-то из служащих взял его за руку, вывел из рядов и поставил этого 65-летнего человека перед небрежно сидящим 36-летним Саддамом. Ситуация показалась мне мерзкой.

   Я думал, что переводить будет кто-нибудь из арабских служащих, знающих русский язык. Таких в министерстве было несколько. Однако никто не начал. Тогда я, будучи официальным переводчиком группы, встал и стал переводить. Меня тоже взяли за руку и поставили рядом с нашим руководителем.

   Я человек простой, выходец из рабочего класса, положил левую руку в карман, а правой продолжал переводить (до этого я не знал, что жестикулирую во время перевода). Саддам некоторое время терпел и вдруг спросил:

   - Ты почему держишь руку в кармане?

   - Разве это важно? – спросил я.

   - У нас не принято так стоять перед ответственными лицами, – заносчиво провозгласил молодой человек, невежливо развалившийся перед стоящим человеком, на тридцать лет старше него.

   - Ну, извини, – усмехнулся я и, сложив руки на животе, продолжил перевод.

   - Что, что он сказал? – забеспокоился руководитель группы.

   - Это он мне, – успокоил я его.

  

   Люди во всех странах бывают разные. После этого случая некоторые из арабских сотрудников, встречая меня в коридорах министерства, спрашивали, посмеиваясь:

   - Разве это важно?

   Другие же с пеной у рта уверяли меня в том, что я не имел права так вести себя перед их вице-президентом.

   Позже мне рассказали, что когда я вынул руку из кармана, стоявшие вдоль стен охранники расслабились. Я этого не видел, был занят переводом. Неужели кто-то подумал, что у меня в кармане был пистолет или бомба?

 

   Из-за того, что нам приходилось искать необходимую информацию без помощи иракской стороны, мы не закончили работу в отведённое для этого время. Наше пребывание в Ираке было продлено еще на четыре месяца. Это не входило в мои личные планы, я потребовал, чтобы меня отправили домой. Через два месяца мне удалось улететь. Потом мне рассказали, что некоторые иракские служащие были довольны тем, что меня наказали и выставили из страны за моё недостойное поведение…

 

   НЕ СПИТСЯ…

 

   Ночь. Лежу на кровати в моей комнате в Плайя Хирон на Кубе. Не спится… Наверное, меня перевозбудило солнце. Я больше часа бродил под карибским солнцем, гуляя по берегу. Тогда я не нашёл ничего интересного, только камни из кораллов. А вот вечером… Впрочем, об этом в другой раз… Не спится. Лежу на спине, на животе, на одном боку, на другом, на третьем – однако сон не приходит. Может быть, включить свет и что-нибудь сочинить? Впрочем, в голове пусто. Сочинять-то нечего…

   Кто-то идёт за окном. Разговаривают. На столе у кровати вентилятор вертит голову туда-сюда – вправо-влево, вправо-влево. Жарко! Душно! И сна всё нет… Может быть, описать именно это состояние? Но это слишком пустая тема, чтобы об этом рассказывать. Или, может быть, она сгодится, чтобы просто потренироваться написать ни о чём? Вообще-то, надо бы рассказать о двух конгрессах, однако нет желания и нет впечатлений. А что можно написать, когда нет ни желания, ни впечатлений?

   А если сочинить стихотворение? Но о чём? Снова «сердце ноет, душа болит»? Банально. И к тому же, я обещал себе не писать больше стихов… А сон не приходит. Не работает мозг. О, я зевнул!... чёрт возьми! – ручка не пишет! А другая-то есть? Да, вот она… Итак, я зевнул. Нет, это был ложный зевок. Обман… А сна всё нет. Посчитать, что ли, до тысячи? Поспать-то надо! Завтра, – нет! уже сегодня мы покинем Плайя Хирон, так что обязательно нужно отдохнуть. Тем более, что утром будет экзамен по испанскому языку. Впрочем, не важно…

 

Ho, kiel animo doloras!

         Ho, kiel doloras animo

 

                ...doloras – ploras... animo – timo – krimo – limo – rimo...

 

Ho, kiel animo doloras!

Ho, kiel doloras animo!

Gi veas, kaj ghemas, kaj ploras

Sen cheso, sen halto, sen limo.

Ho, kiel animo doloras!

 

   Ну вот, опять то же, опять жалобные вздохи… И никак не уснуть. И мыслей нет, записать нечего. Время ползёт медленно, словно улитка. До утра осталось еще несколько часов. Пойти, что ли, искупаться в ночном море? Но снаружи слишком темно, и нет желания спотыкаться в темноте. Хорошее оправдание, чтобы не идти…

   Но не лучше ли объединить рифмы? Например, так:

 

  Ho, kiel animo doloras!

  Ho, kiel doloras animo!

  Sen cheso, sen halto, sen limo

  Ghi veas, kaj ghemas, kaj ploras.

  Ho, kiel animo doloras!

 

   Да, так лучше. Последняя строка подчеркивает, усиливает предпоследнюю.

   Снова кто-то идёт за окном. Хлопают шаги: хлоп-хлоп! хлоп-хлоп!

 

Ne povas la koro fidela

Elporti la trompon-perfidon.

Ho, kia turmento kruela!

Ja tian suferon senbridan...

 

   Нет, perfidon-senbridan не годится…

 

Ne povas la koro fidela

Elporti la trompon perfidan.

Toleri turmenton senbridan

Ne povas la koro fidela.

Ho, kia sufero kruela!

 

    Так тоже не годится. Последняя строка осталась без поддержки.

 

Ho, kia sufero kruela!

Ne povas la koro fidela

Elporti la trompon perfidan.

Taleri turmenton senbridan

Ne povas la koro fidela.

 

   И так плохо, тем более, что изменился порядок рифм. Но другой вариант в голову не приходит. И сон не приходит. Хочется есть, но придётся ждать до утра…

 

Ne trompu, amikoj. Ne trompu!

Ghiskore, ghisoste, ghismorte

La amon kaj fidon ne rompu!

La trompo ja vundas plej forte –

Ne trompu, amikoj! Ne trompu...

 

   Вместо сна в голове рождаются эти рифмы с пустыми призывами. Это не стихотворение, а какой-то странный продукт воспаленного мозга…

   Но все же посмотрим, что получилось.

 

Ho, kiel animo doloras!

Ho, kiel doloras  animo!

Sen cheso, sen halto, sen limo

Ghi veas, kaj ghemas, kaj ploras.

Ho, kiel animo doloras!

 

Ho, kia sufero kruela!

Ne povas la koro fidela

Elporti la trompon perfidan.

Toleri turmenton senbridan

Ne povas la koro fidela.

 

Ne trompu, amikoj. Ne trompu!

La trompo ja vundas plej forte.

Ghiskore, ghisoste, ghismorte

La amon kaj fidon ne rompu!

Ne trompu, amikoj! Ne trompu...

О, как душа болит!

О, как болит душа!

Вечно, всегда, непрестанно,

Она стонет, воет, плачет.

О, как болит душа!

 

О, какое жестокое страдание!

Не может верное сердце

Выдержать подлый обман.

Вынести муку безумную

Не может верное сердце.

 

Не обманывайте, друзья. Не обманывайте!

Обман ранит сильнее всего.

До сердца, до костей, до смерти

Любовь и доверие не разбивайте!

Не обманывайте, друзья! Не обманывайте…

 

 

   Ну, вот – только что обещал не сочинять стихов, но уже нарушил собственное обещание. Но я ни при чём – во всём виновата бессонница.

   Вентилятор вращает головой, обвевает моё тело теплым воздухом, но не разгоняет духоту. Жарко! Погасил свет, начинаю считать: Один… два… три… двадцать… двести… четыреста… Придет ли сон, наконец? … семьсот… девятьсот…

 

/Куба, Плайя Хирон, 27.07.90.

 Третий час ночи/.

 

   КРАБЫ-ЗВЕРИ

 

   Вот уж на самом деле – всегда нужно иметь при себе фотоаппарат. Тем более в месте незнакомом, экзотическом.

   Сегодня я хочу рассказать о крабах.

   - Тьфу! – скажете вы, – что интересного может быть в крабах!? Это полная ерунда.

   Однако не спешите называть это ерундой.

 

   … Сегодня вечером, перед ужином, я вышел на берег погулять. Между прочим, вас не интересует, на какой берег я вышел погулять? Нет? Напрасно! Поскольку вы всё равно не догадаетесь, скажу сразу – произошло это у Карибского моря, в знаме-нитом месте Плайя Хирон. Это место – кстати, вот крабик ползёт к моей ноге в комнате, где я сижу! – это место знаменито не только известными всему миру кубинскими событиями, но и тем, что здесь правил в семнадцатом веке страшный пират Жильбер Хирон – извините, но я вижу, что уже два краба бегают по полу моей комнаты…

   Итак, о крабах. Всем известно, что такой зверь существует. Его отличительной особенностью является то, что он способен бегать только вправо-влево, потому что идти вперёд или тому наоборот он совершенно не может. Согласитесь, что для вас такие телодвижения были бы непривычны, даже неудобны. Однако он, сиречь краб, предпочитает передвигаться только так – вправо или влево, то есть только в сторону. Но из-за этой особенности не спешите обзывать его «правым» или «левым», потому что стиль его передвижений не имеет ничего общего с политическими пристрастиями. Так уж наградила его природа – всегда двигаться в сторону.

   Этого зверя видел не каждый, однако в нём нет ничего необычного. Простое морское существо из семейства раков, но настоящий рак ползёт хвостом вперед, потому что так ему удобнее. Не вам, друг мой, вы даже не пытайтесь, тем более что у вас, как мне кажется, и хвоста-то нет. Хотя плавает рак правильно – вперёд усами.

 

   В том месте, где я когда-то жил – у Чёрного моря, крабов много. В первые годы после войны, когда еды было почти ничего, мы, пацаны, часто ходили к берегу моря, ловили крабов за спинку, чтобы они не ухватили нас за палец своими клешнями, варили их в найденной рядом ржавой консервной банке в морской воде – и соли не надо! – и жадно поедали. Правда, крабы эти были небольшие, и мяса в них было ничтожно мало, даже меньше чем в обычных речных раках, но мы были рады даже такому угощению.

 

   Однако, я отвлёкся… Итак, я пошёл на берег Карибского моря. (Вы не забыли, что уже вечерело?). Вдоль берега идёт каменная ограда около метра высотой. Я залез на неё с некоторым трудом, запрыгнуть побоялся – как бы не порвать тесноватые брюки. По ту сторону ограды я увидел множество крабов, у них был непривычный для меня, черноморца, цвет, их спинки украшало красное пятно красивой формы. Они были небольшие: чтобы насытиться, надо было бы съесть две-три сотни этих существ. Но их было очень много. Я пожалел, что не захватил с собой фотоаппарат, потому что такое количество очень стоило сфотогра-фировать – в один кадр их могло попасть несколько десятков.  Пожалел слегка, что нет фотоаппарата, и пошёл в прибрежный лес. Лес не густой, но всё же лес. Войдя в него, услышал со всех сторон громкий шорох. Что это? Крабы! Снова крабы. Сотни крабов ринулись от меня во всех направлениях, шурша опавшими сухими листьями.     

   Простите, я написал сотни? Нет! – тысячи крабиков в страхе разбежались и попрятались в ближайших ямках-убежищах в песчаном грунте. Конечно же, каждый крабик спрятался в свой собственный домик, потому что в чужой не суйся – хозяин прогонит! 

   Но всё это мелочи. Не по этой причине я пишу эти строки. Настоящая же причина вот в чём: я увидел краба, который, спасаясь от меня, попал в трудное положение – когда я приблизился, он не успел увернуться от большого камня, его спина попала в углубление в этом камне, и шаг вправо или влево выдвинул бы его на открытое место, навстречу мне – этому огромному страшному зверю. Краб стоял передо мной на задних ножках, подняв против меня клешни, в безнадежной готовности защитить свою маленькую жизнь, готовый погибнуть, но хотя бы ущипнуть ужасного врага. В этой боевой позе он смотрел на меня, - глаза-телескопы следили за каждым моим движением – и ждал решающего боя. Вот когда я по-настоящему пожалел, что нет со мной фотоаппарата. Такая красота была в позе бедного краба, такая решимость к смертельному бою, такая жажда жизни!

Хорошая могла быть фотография.

   Чтобы не мучить долго божью тварь, я ушёл. Тысячи других крабов шуршали по листьям, и тут я увидел, что краб спрятался в ямку под листком, а оттуда показалась еще одна клешня. Я отодвинул листок и увидел другую удивительную картину: большой краб одной клешней обхватил меньшего крабика, а другую клешню поднял против меня, защищая более слабого  собрата. Я взял веточку, легонько потрогал ею поднятую клешню. Нет, не реагирует. Они оба смотрят на меня, оба стоят в боевой позе и готовы драться так – спина меньшего краба прижата к груди большего, потому что как и у людей – их спины не защищены, и три оружия, три клешни угрожают мне. И снова я пожалел, что нет со мной фотоаппарата. Хорошая могла быть фотка!

 

   Я вернулся в свой домик, восхищенный храбрыми крабиками. Вечер сгустился, я сомневался, идти ли к ним снова, потому что света стало мало, и все же я к ним пошёл. Конечно, я больше не увидел этих удивительных сцен, но, кажется, удалось снять кое-что интересное. Только бы не испортилась плёнка по пути домой или во время проявки! Вот уж действительно – всегда нужно держать фотоаппарат при себе. Тем более в месте незнакомом, экзотическом…

 

   А эти два крабика всё еще бегают по моей комнате… Не бойтесь меня, ребята. Разве вы не видите, что я ваш друг?

 

/Куба, Плайя Хирон, 26.07.90/

 

 

   ОФИЦИАЛЬНЫЙ ДОКЛАД О МОЕМ ЛИЧНОМ УЧАСТИИ В 46-м Международном Молодёжном Конгрессе (Плайя Хирон, Куба, 22-28 июля 1990 года)

 

Palmoj sur la sabla strando

Kaj koraloj en la mar’ –

Estas ja por mia lando

Vere ekzotika rar’.

 

Mi neniam en la vivo

Fartis tiel kiel nun.

Chu ghi estas efektivo?

Chu ne trompas min fortun’?

 

En duchambra kabaneto

Che la oceana bord’

Loghas en komfort-kompleto

Mi senzorge, kvazau lord’.

 

Post la dorm’ en frumateno

Naghas mi en mara blu’,

Poste manghas ghis la sveno –

Ko to po kaj tiel plu...

 

Kaj tagmanghoj! Manghvesperoj!

Jen abundo kaj plezur’:

Manga suk’, bierriveroj

Sen kalkulo, sen mezur’.

 

Ananaso kun banano

Kaj rostajh‘ el krokodil’,

Ran-femuroj (sen champano!?)

Sub kantista bela tril’.

 

Manghu ghis la sata pleno

Kaj revenu post digest’

Sen honteto kaj singheno –

Estu mangho vera fest’!

 

Poste – tempo de ripozo

Kun muziko kaj drinkad’,

En neglekte ghua pozo

Saghparol’ kun kamarad’.

 

Estas ghi ne sonq-inkubo,

Sed la ver’ sincera, xar

Plensemajnon mi en Kubo

Vivis kiel vera car’!

 

Volas jenon mi emfazi:

Por la bono de l’ homar’

Devas la kongres’ okazi

En Giron – en chiu jar’!

 

   Raportis Vladimir Samodaj, Prezidanto de Sovetrespublikara Esperantista Unio

 

 

Море, пальмы, вольный ветер

И кораллы алые…

Красота! Вы мне поверьте –

Чудо небывалое!

 

Никогда такого в жизни

Прежде не испытывал.

Мне на Кубе, не в Отчизне

Вот такое выпало!

 

Я в духкомнатном домишке

На заморском берегу

Как король из детской книжки

Всё имею, всё могу.

 

Утром я иду купаться

Вниз спиною, пузом вверх,

А потом понаслаждаться

Лёгким завтраком не грех!

 

А обеды! Вечеринки!

Объеденье! Красота!

Воздух чистый -  ни пылинки.

Не житуха, а мечта!

 

Ем лягушек, крокодила,

Пью вино я у пруда.

Вот судьба мне угодила!

Мне б такое навсегда!

 

А потом! Расслабься тело,

Отдохни от бед душа!

Вдруг красавица запела -

Я внимаю, чуть дыша…

 

Вот такое я на Кубе

Испытал, поверьте мне.

Расскажу об этом в клубе:

В жизни было, не в кине…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

   Доклад составил Владимир Самодай,

Президент  Союза эсперантистов советских республик

 

/В самолете по пути из Гаваны в Москву, август 1990/

 

 

   ЭСПЕРАНТО-ЖУРНАЛ

 

   Планировавшийся «Уголок эсперантиста» не вышел – как я уже говорил – по причинам, которых я уже не помню. Однако в конце 1970-х годов я стал пытаться организовать издание советского журнала на эсперанто. Яков Ломко, главный редактор Объединенной редакции «Московские новости» на иностранных языках, который отвечал за издание не только упомянутой газеты на четырех языках (английский, арабский, испанский и французский), но и журнала «Культура и жизнь» (орган ССОД) и «Век 20-й и мир» (орган советского Комитета мира), был готов принять в свое хозяйство предлагаемый журнал на эсперанто.  Эти журналы тоже издавались на разных языках, поэтому входили в Объединенную редакцию, хотя имели свои независимые редакторские коллективы. Я даже в течение нескольких лет числился в штате журнала «Культура и жизнь», постоянно работая в арабской редакции «Московских новостей», и никого не знал из редакции журнала.

Я считал, что журнал на эсперанто должен быть социально-политический, литературный, и отображать деятельность эсперантистов. Без освещения внешней и внутренней политики государства не было возможности его создать, а без жизни эсперанто-сообщества он не имел бы достаточного количества подписчиков, поэтому необходимо было учитывать все эти темы, так же, как и в «Уголке эсперантиста».

По предложению Ломко я составил сметы на различные тиражи – 3, 5, 7 и 10 тысяч экземпляров.

Рассчитанный дефицит был велик. Главный редактор попросил пересчитать и по возможности снизить его. Я пересчитал, уменьшил количество сотрудников, объединил для них различные функции, дефицит уменьшился. Ломко уже согласился с расчётами, меня пригласили в Госкомитет по изданиям, по сути в комитет по цензуре. Там тоже были сделаны расчёты, было даже разрешено повысить розничную стоимость журнала.

Я заявил, что в штате непременно понадобятся Анатолий Гончаров и Борис Колкер, как наиболее компетентные. Гончаров тогда проживал в городе Барнауле (Сибирь), а Колкер в Уфе (Башкирия). Следовательно, им нужно было обеспечить жильё в Москве, что было непросто, так как существовало строгое ограничение на поселение иногородних. Ломко обещал помочь.

И вдруг я узнал, что ССОД уже готовит главного редактора для журнала на эсперанто – неэсперантиста по фамилии Лордкипанидзе.

В такой редакции я никогда не согласился бы работать…

                   

 

   Я И КОМПАРТИЯ

 

   Я стал членом коммунистической партии в 1983 году, когда мне было без малого 48 лет. В молодые годы я совсем не думал о вступлении в партию. Перед демобилизацией из армии один капитан сказал мне:

   - Вступай в партию, красная книжка всегда тебя прокормит.

   Это был 1957 год, мне было 22 года от роду. Мне эта фраза показалась странной, непонятной. Я считал, что члены партии, коммунисты, это лучшие люди, самые честные, самые верные. Я не пытался вступать в партию, потому что считал себя человеком обыкновенным, недостойным быть членом партии. И вдруг такая фраза. Я не мог предположить, что в партию вступают, чтобы быть прокормлеными.

 

   В 1975 году, когда мне было уже 40 лет, главный редактор газеты «Московские новости» предложил мне возглавить арабскую редакцию газеты, пообещав, что меня примут в партию. Я отказался стать редактором арабской газеты. Карьера меня никогда не интересовала, быть начальником я не хотел. Меня вполне устраивала работа контрольного редактора, потому что в работе были перерывы и я мог беспрепятственно заниматься эсперантскими делами. Заведовать редакцией означало бы постоянную ответственность за еженедельное издание газеты, чёткую работу 30 человек, из которых больше половины были арабы из разных стран: из Египта, Ирака, Сирии, Палестины, Ливии.

   Пришёл новый главный редактор Объединенной редакции газет «Московские новости» на иностранных языках Николай Иванович Ефимов. Он тоже предложил мне должность редактора арабской версии газеты. Поскольку я снова отказался, на должность редактора арабской редакции назначили человека со стороны, очень неприятного. Звали его Адиль Курбанов. «Адиль» по-арабски значит «справедливый». Очень несправедлив был этот «справедливец»!

   Через некоторое время я решил от него уйти, стал искать работу. Обратился в 22 места, где могли быть нужны арабисты. Первый вопрос, который мне обычно задавали, был:

   - Вы член партии?

   - Нет…

   - Мы не можем вас принять…

   Что делать? Работать с этим типом я не хотел, но чтобы найти работу, надо было вступить в партию.

 

   Я пошёл к главному редактору, рассказал ему о ситуации, заявил:

   - Вы предлагали мне вступить в партию. Я согласен.

   - Хорошо, я позабочусь об этом, но придётся подождать очереди.

   Я согласился. В то время в партию неохотно принимали людей из так называемой прослойки – людей «интеллектуального труда», больше старались привлекать рабочих и крестьян, так как их был «недобор».

   Ефимов был членом партийного комитета Агентства печати «Новости», в которое тогда входила Объединенная редакция. Он включил меня в очередь на вступление в партию.

   Моя очередь подошла примерно через три года. Сначала нужно было пройти кандидатский стаж, продолжавшийся один год.

   Наступил 1982-й год. На очередном партийном собрании меня должны были принимать в партию. В зале собралось около 70-ти членов партии. Стали обсуждать мою кандидатуру. Три человека, давшие мне рекомендации, высказались за принятие меня кандидатом. Встает коллега из арабской редакции и заявляет:

   - Я считаю, что товарищ Самодай не заслуживает чести быть членом партии, потому что кроме своего дурацкого эсперанто он ничего не знает и не умеет!

   В зале запротестовали. Единогласно проголосовали за приём. Против был только мой коллега…

   Почему так произошло?

   К тому времени я работал в арабской редакции уже более 10 лет. Меня хорошо знали, мне верили. Хорошо знали и о моих занятиях эсперанто. Мой коллега, назовем его Борисом,  был человеком новым в редакции. Он был членом партии, занимал должность равную моей – заместителя редактора арабской редакции. Я не был членом партии, но моя компетентность была известна, поэтому я считался «первым» замом. Мой коллега очень хотел меня вытеснить. Он понимал, что если я стану членом партии, его шансы сведутся к нулю, поэтому он попытался не допустить моего вступления в партию. Ему это не удалось… 

 

   Сейчас модно осуждать советских коммунистов, обвинять их во всех грехах советской истории. Я считаю, что виновны во всём именно такие «люди», как этот мой коллега. Да, в нашем обществе были плохие события, но было немало хорошего. Я был знаком со многими коммунистами, хорошими людьми. Но были среди них и карьеристы, способные добиваться собственного благополучия за счёт других. Именно такие всегда стремились занять руководящие посты, именно они привели нашу страну к гибели.  

 

   Через год, пройдя кандидатский стаж, я стал полноправным членом партии. Я снова пошёл к главному редактору, объяснил ему ситуацию, заявил о моём желании уйти из редакции. Он сказал:

   - На вашем месте я тоже ушёл бы.

 

   Я ушёл, стал работать в издательстве «Радуга» старшим научным редактором. Редактировал переводы на русский язык художественных произведений с английского, французского, арабского, испанского и турецкого языков.

   Через некоторое время Борис был уволен за мерзкий характер. Главным редактором Объединенной редакции стал Егор Яковлев. Уволил он и Курбанова, из-за которого я покинул редакцию. Яковлев предложил мне возглавить арабскую редакцию. На этот раз я согласился, надо было кормить семью.

   Узнав, что я стану редактором арабской редакции, Борис поймал меня на улице, потребовал, чтобы я снова взял его в редакцию.

   - Но ведь весь коллектив против тебя! – заявил я.

   - Плевать мне на коллектив! – возразил «коллега».

   Разве мог я взять его на работу после таких слов?...

КОНЕЦ

(Введено 11.10.2017 )