ЧАСТЬ 2

   ВОЗ­ВРА­ЩЕ­НИЕ

 

   Со­вет­ская ар­мия ос­во­бо­ди­ла Одес­су от фа­ши­стов 10 ап­ре­ля 1944 го­да. Осе­нью это­го го­да мы с ба­буш­кой и тё­тей Ли­дой вер­ну­лись в Одес­су, где моя ма­ма вме­сте с моим бра­том ос­та­ва­лась в те­че­ние всей ок­ку­па­ции. Они ос­та­лись там со­вер­шен­но слу­чай­но, что спас­ло им жизнь. Они долж­ны бы­ли по­ки­нуть Одес­су на теплоходе, но за­бо­лел брат, ко­то­ро­му в то вре­мя бы­ло 4 го­да. Те­п­ло­ход, на ко­то­ром они долж­ны бы­ли от­плыть, по­то­пи­ли фа­ши­сты.

   Когда мы вернулись в Одессу, весь го­род был в руи­нах. На ули­цах бе­тон­ные  ДОТы - дол­го­вре­мен­ные ог­не­вые точ­ки, мно­же­ст­во про­ти­во­тан­ко­вых «ежей». Наш дом не был раз­ру­шен, но от не­сколь­ких до­мов ря­дом ос­та­лись толь­ко раз­ва­ли­ны. На сте­нах на­ше­го до­ма бы­ло множество сле­дов от ос­кол­ков сна­ря­дов.

   Я много бродил по развалинам. Однажды нашёл там 40 рублей – один червонец и три червонца. Такие тогда были деньги.

   Пом­ню, как во­ен­но­плен­ные очи­ща­ли раз­ва­ли­ны рядом с нашим домом и ру­га­лись ма­том по-рус­ски, ко­вер­кая сло­ва. Чем они бы­ли не­до­воль­ны? Мы ведь не при­гла­ша­ли их гра­бить на­шу стра­ну…

   В вой­не по­гиб муж те­ти Ве­ры – Мар­тын Пет­ро­вич Ра­го­зин, латыш.

 

   Ко­гда я вер­нул­ся в Одес­су, мне бы­ло 9 лет. На­ша ма­ма мно­го ра­бо­та­ла, до­мой воз­вра­ща­лась позд­но. Ба­буш­ка Елена Константиновна вско­ре умер­ла, по­это­му все до­маш­нее хо­зяй­ст­во бы­ло на мне. Я мыл по­лы, ко­лол дро­ва, ва­рил еду на при­му­се – ес­ли бы­ло что ва­рить, што­пал оде­ж­ду и чул­ки (нос­ков то­гда не бы­ло), кое-как ре­мон­ти­ро­вал бо­тин­ки, по­то­му что ку­пить но­вые бы­ло не на что. Впро­чем, лат­ки на оде­ж­де бы­ли то­гда де­лом обыч­ным, ни­кто это­го не стес­нял­ся.

   Не­сколь­ко вос­по­ми­на­ний то­го вре­ме­ни:

 

   Мне 9 лет, я уче­ник третье­го клас­са, дол­жен по­се­щать шко­лу, од­на­ко в шко­лу не хо­жу, а ша­та­юсь весь день по без­люд­ным мес­там и тас­каю за со­бой се­ми­лет­не­го бра­та, уче­ни­ка пер­во­го клас­са.

   Де­ло про­дол­жа­лось не­де­ли две. Ма­ма слу­чай­но уз­на­ла об этом и убе­ди­тель­но объ­яс­ни­ла рем­нём мо­ей са­мой по­нят­ли­вой час­ти те­ла, что я не­прав…

 

   Иду из шко­лы  с од­но­класс­ни­ком. Он тол­ка­ет ме­ня на про­хо­дя­щий ми­мо гру­зо­вик. Си­жу на ас­фаль­те, жду, ко­гда прой­дёт боль на ли­це и в но­ге…

 

   Еду на под­нож­ке трам­вая. В то вре­мя две­ри трам­вая не за­кры­ва­лись, лю­ди ви­се­ли на под­нож­ках, си­де­ли или стоя­ли на зад­нем бу­фе­ре. Трам­вай при­бли­жа­ет­ся к па­рик­махер­ской, где ма­ма ра­бо­та­ет кас­си­ром. Я ис­пу­гал­ся, что она ме­ня уви­дит, и спрыг­нул на хо­ду, но не вперед по ходу, как надо, а прямо, поперек движения. Оч­нув­шись, уви­дел пе­ред со­бой но­ги, много ног. Муж­ские, жен­ские. Но­ги мол­ча­ли. С тру­дом под­нял­ся, ушёл…

 

   Мы жи­ли ря­дом с мор­ским пор­том. На­хо­дясь по­дол­гу на ули­це, я ви­дел, как ми­мо нас днем и но­чью под кон­во­ем про­хо­ди­ли «ос­во­бо­ж­ден­ные» со­вет­ские во­ен­но­плен­ные. Их все вре­мя при­во­зи­ли в порт ко­раб­ли из раз­ных стран. Во­ен­но­плен­ные уже зна­ли, ку­да их ве­дут – в конц­ла­ге­ря. Они раз­да­ва­ли улич­ным маль­чиш­кам свои не­мно­гие за­ру­беж­ные ве­щи…

 

   Ма­ма по­ку­па­ла на ба­за­ре па­пи­ро­сы – «Каз­бек», «Бе­ло­мор­ка­нал», «Норд» (потом переименовали в «Север») - по 20 руб­лей за пач­ку, в ко­то­рой бы­ло 25 па­пи­рос. Я про­да­вал па­пи­ро­сы по руб­лю за шту­ку или 25 руб­лей за пач­ку. Та­ким об­ра­зом по­лу­чал­ся до­ход – пять руб­лей с пач­ки. Бу­хан­ка чёр­но­го хле­ба, при­мер­но 1200 граммов, стои­ла 200 руб­лей. Что­бы ку­пить бу­хан­ку хле­ба, нуж­но бы­ло про­дать 40 па­чек па­пи­рос, то есть 1000 штук!

   Жи­те­ли по­лу­ча­ли на ка­ж­до­го че­ло­ве­ка про­дук­то­вые та­ло­ны. По та­ло­нам вы­да­ва­лись ос­нов­ные про­дук­ты: хлеб, мас­ло, са­хар, кру­пы. Что­бы ку­пить на та­ло­ны про­дук­ты, при­хо­ди­лось сто­ять в оче­ре­ди по не­сколь­ко ча­сов. Са­мые длин­ные  оче­ре­ди вы­страи­ва­лись за хле­бом. Не пом­ню точ­но, но ка­жет­ся, что су­точ­ная пор­ция на че­ло­ве­ка со­став­ля­ла 400 граммов чер­но­го хле­ба.

   Потеря талонов означала голодную смерть. Есть такой эпизод в кинофильме «Место встречи изменить нельзя». Там у женщины талоны украли…

   Пом­ню, как ма­ма од­на­ж­ды креп­ко по­би­ла ремнём ма­ло­лет­не­го бра­та за то, что он съел наш об­щий хлеб. Это про­ис­хо­ди­ло в го­ды 1945-1946. В стра­не ца­рил по­сле­во­ен­ный го­лод.

 

   По­нят­но, что про­да­вая па­пи­ро­сы, я ку­рил. Но толь­ко по­доб­ран­ные на ули­це окур­ки, по­сколь­ку за про­дан­ные па­пи­ро­сы нуж­но бы­ло от­чи­тать­ся. Мне так­же очень нра­вил­ся вкус вод­ки, и ес­ли в до­ме слу­ча­лись ка­к­ие-ни­будь попойки, я жад­но до­пи­вал ос­та­вав­шие­ся в ста­ка­нах ка­п­ли вод­ки. Ка­кой-же это был бо­же­ст­вен­ный на­пи­ток!

   По­че­му я рас­ска­зы­ваю об этом? Ско­ро все ста­нет по­нят­но…

 

   Я вер­нул­ся к ма­те­ри по­сле че­ты­рех­лет­ней раз­лу­ки. Я её со­всем за­был. Сна­ча­ла жил у од­ной тёт­ки – Ве­ры, ко­то­рая ме­ня не­щад­но би­ла, по­том у дру­гой – Ли­ды, ко­то­рая, ка­жет­ся, ме­ня не на­ка­зы­ва­ла. Ма­ма то­же не­ред­ко уго­ща­ла ме­ня рем­нём. Ви­ди­мо бы­ли на то при­чи­ны, но, на­вер­ное, не все­гда. Сы­нов­няя лю­бовь к ма­те­ри во мне не воз­ник­ла. Мама бы­ла для ме­ня как бы оче­ред­ной тёт­кой. Я лишь знал, что она моя ма­ма. Не бо­лее, чем факт…

 

   По­том ма­ма ра­бо­та­ла про­дав­щи­цей в про­дук­то­вом ма­га­зи­не, ино­гда при­но­си­ла до­мой об­рез­ки коп­чё­ной кол­ба­сы, то, что обыч­но вы­бра­сы­ва­ют. Ка­жет­ся, ва­рёную кол­ба­су то­гда ещё не придумали. Ка­кое ла­ком­ст­во бы­ли для нас эти обрезки! Но толь­ко вкус, толь­ко за­пах, по­то­му что ко­ли­че­ст­ва не бы­ло…

  

 

   Возможно, это было уже позднее, году в 1948-м. Что­бы боль­ше ос­та­вать­ся до­ма, ма­ма ста­ла брать ра­бо­ту на дом – про­да­вать на ули­це жа­ре­ные пи­рож­ки. 90 ко­пе­ек шту­ка. В то вре­мя ещё не нау­чи­лись так во­ро­вать, как сейчас, в пи­рож­ках бы­ло на­стоя­щее мя­со. Я по­мо­гал ей про­да­вать на ули­це пи­рож­ки. 

   

   ИН­ТЕР­НАТ

 

   Жи­ли мы втро­ём бед­но. Ле­том мы с бра­том бро­ди­ли по ули­цам, со­би­ра­ли кос­точ­ки от аб­ри­ко­сов, ели их. Од­на­ж­ды на­шли хлеб­ные кор­ки, ко­то­рые по­че­му-то пах­ли ке­ро­си­ном, од­на­ко мы их съе­ли, от­ра­ви­лись.

   У ма­те­ри сно­ва, как и до вой­ны, не бы­ло средств со­дер­жать дво­их сы­но­вей, по­это­му в 1946 го­ду она сда­ла ме­ня, как стар­ше­го, в ин­тер­нат. Интернат был толь­ко что соз­дан, и ту­да на­би­ра­ли маль­чи­шек, си­рот и по­лу­си­рот, в пер­вый-пя­тый клас­сы. Мне бы­ло уже 11 лет, и я по­пал в чет­вёр­тый класс. Пред­по­ла­га­лось, что в стар­ших клас­сах все пред­ме­ты бу­дут пре­по­да­вать­ся на анг­лий­ском язы­ке. Не­дав­но я уз­нал из ки­но­филь­ма «Ли­к­ви­да­ция», что в этом ин­тер­на­те долж­ны бы­ли го­то­вить бу­ду­щих ди­пло­ма­тов.

   По пу­ти в ин­тер­нат мать ска­за­ла мне: «Ты там не ку­ри. Я раз­ре­шу те­бе ку­рить, ко­гда те­бе исполнится 14 лет». Не зна­ла, бед­ная, что я ку­рил уже два го­да – с де­вя­ти лет…

 

   В ин­тер­на­те нас до­воль­но хо­ро­шо кор­ми­ли, оде­ва­ли – мы но­си­ли фор­му. Ма­те­ри это ни­че­го не стои­ло, по­это­му ей и бра­ту ос­та­ва­лось боль­ше де­нег на жизнь.

 

   Все на­ши учи­те­ля-вос­пи­та­те­ли бы­ли муж­чи­ны, все бы­ли ра­не­ны на вой­не. Наш класс­ный ру­ко­во­ди­тель, Фё­дор Мат­вее­вич По­бо­рон­чук, был без од­ной ру­ки. Он окон­чил МГУ, пре­по­да­вал нам анг­лий­ский язык.

   Недавно узнал из материалов, опубликованных в интернете учениками нашего бывшего класса, вот что:

 

   «Мы  любили Фёдор Матвеевича, он помог установить в классе отношения дружбы и товарищества, отношения равенства и братства – те самые отношения, которые связывают нас воедино вот уже пятьдесят лет. А могло быть по-другому, ведь в наш класс пришли ребята, многие из которых в своей прежней жизни больше привыкли к отношениям, когда всем управляет сильный, а спорные вопросы решаются силой кулака. Фёдор Матвеевич первым увидел эту опасность и помог нам с нею справиться. Не нравоучениями, не принуждением, а примером и своим непререкаемым авторитетом. Нам, мальчишкам, нравилась его огромная физическая сила. Однажды он в сердцах грохнул по столу кулаком и на глазах всего класса… пробил стол насквозь. А была у него только одна рука. Вторую он потерял во время войны. Говорят, раненым попал в плен, от гангрены мог умереть, и вот тогда оказавшийся в этом же фашистском лагере врач отнял ему руку. Операция была проделана на земле за колючей проволокой, без наркоза и инструмента, просто обеззараженным на костре ножом, но Фёдор Матвеевич

не только вытерпел эту чудовищную операцию, но сумел бежать из плена к партизанам, и продолжал бить фашистов.»

 

   Такими мы были в 1947 году. В центре Фёдор Матвеевич. Я - в среднем ряду третий справа. Во втором ряду четвертый слева – Саша Волохин, бессменный староста класса, бывший беспризорник. В верхнем ряду второй слева – Володя Спицын, сын полка. 

   Мно­гие ре­бя­та по­па­ли в ин­тер­нат из дет­ских до­мов, некоторые были беспризорниками. Один уче­ник из на­ше­го клас­са, Володя Спицын, сын полка, да­же вое­вал два го­да, был два­ж­ды ра­нен и имел бое­вые награды.

 

   Во­об­ще ре­бя­та из дет­ских до­мов бо­лее не­за­ви­си­мы и зна­ют о жиз­ни намного боль­ше, чем де­ти из се­мей, да­же из се­мей не­пол­ных. Уче­ни­ки на­ше­го клас­са, по­пав­шие в ин­тер­нат из дет­ско­го до­ма, ку­ри­ли и пи­ли вод­ку…

 

   Еже­днев­но мы по­лу­ча­ли по 500 грамм чёрного хле­ба в су­тки (150+200+150) по­ми­мо ка­ши, су­па и ком­по­та. Эти пор­ции хле­ба име­ли боль­шую цен­ность, по­то­му что в стра­не был де­фи­цит хле­ба. Мно­гие ре­бя­та про­ре­за­ли дни­ще кар­ма­нов паль­то и опус­ка­ли ту­да хлеб. Ве­че­ром свя­зы­ва­ли не­сколь­ко рем­ней от брюк и опус­ка­ли в ок­но со вто­ро­го эта­жа на ули­цу ко­го-ни­будь из ре­бят, ко­то­рый про­да­вал хлеб про­хо­жим, по­ку­пал на вы­ру­чен­ные день­ги вод­ку и папиросы и тем же пу­тём воз­вра­щал­ся в об­ще­жи­тие. Од­на­ж­ды ре­мень не вы­дер­жал, лоп­нул, па­рень стал падать, но его ус­пел под­хва­тить про­хо­жий. Весь наш чет­вёр­тый класс, 24 че­ло­ве­ка, жил в од­ной ком­на­те на вто­ром эта­же.

   По­том на­чи­нал­ся празд­ник: ре­бя­та пи­ли вод­ку, ку­ри­ли, ру­га­лись ма­том, дра­лись, де­ла­ли «ве­ло­си­пед». «Ве­ло­си­пед» - это бы­ла та­кая шут­ка: спя­ще­му за­со­вы­ва­ли ме­ж­ду паль­цев но­ги ку­сок бу­ма­ги и под­жи­га­ли. Еще не про­снув­шись, тот пы­тал­ся ос­во­бо­дить­ся от не­ожи­дан­ной бо­ли и начинал махать но­га­ми. Бы­ло по­хо­же, буд­то он едет на ве­ло­си­пе­де. Шут­ни­ки хо­хо­та­ли…

   Ре­бя­та сурово на­ка­зы­ва­ли ябед. Ес­ли кто-ни­будь вы­да­вал пре­по­да­ва­те­лям уча­ст­ни­ков ве­че­ри­нок, его на­кры­ва­ли с го­ло­вой одея­лом и би­ли. Та­кое на­ка­за­ние на­зы­ва­лось «тём­ная», по­то­му что тот, ко­го би­ли, не ви­дел уча­ст­ни­ков из­бие­ния. Та­кое вос­пи­та­ние учи­ло не вы­да­вать сво­их.

   Ме­ня ни­ко­гда не на­ка­зы­ва­ли по­доб­ным об­ра­зом, по­то­му что я это­го не за­слу­жи­вал. Кро­ме то­го, ни­кто из ре­бят со мной не ссо­рил­ся. Мо­жет быть по­то­му, что я был силь­нее многих.

   Эти иг­ры мне не нра­ви­лись, я ни­ко­гда не при­ни­мал в них уча­стия (впрочем, меня и не приглашали), и в этих ус­ло­ви­ях пе­ре­стал ку­рить и интересоваться вод­кой.

   Но в об­щем ат­мо­сфе­ра в ин­тер­на­те бы­ла дру­же­ской, пре­по­да­ва­те­ли хо­ро­шо к нам от­но­си­лись, так что жи­ли мы нор­маль­но и жа­ло­вать­ся бы­ло не на что.

  

   Как я учил­ся, не пом­ню. С язы­ка­ми де­ло у ме­ня шло хо­ро­шо. Рус­ский язык нам пре­по­да­вал ав­тор учеб­ни­ка рус­ско­го язы­ка. Ка­жет­ся, его фа­ми­лия бы­ла Ти­мо­фе­ев. Дик­тан­ты я пи­сал поч­ти без оши­бок, но ни­ко­гда не знал пра­вил. Это не ме­ша­ло мне быть гра­мот­ным. Обыч­но в мо­их тет­рад­ках бы­ло на­пи­са­но: «Не­ряш­ли­во! 4» или «Не­бреж­но! 4». Пи­са­ли мы то­гда ме­тал­ли­че­ски­ми перь­я­ми, фио­ле­то­вы­ми чер­ни­ла­ми. С пе­ра на тет­радь час­то па­да­ли ка­п­ли, по­лу­ча­лись кра­си­вые кляк­сы. По этой при­чи­не, не­смот­ря на гра­мот­ность, я по­лу­чал плохие оцен­ки.

   Анг­лий­ский да­вал­ся мне лег­ко, учи­те­лю нра­ви­лись мои ус­пе­хи. Од­на­ж­ды он предложил мне вы­ступить на праздничном вечере, прочесть ка­кое-то сти­хотво­ре­ние на анг­лий­ском, но я от­ка­зал­ся. По­стес­нял­ся.

   Недавно узнал, что обучение в интернате велось на украинском языке. Я этого совершенно не помню.

 

   Я про­учил­ся в ин­тер­на­те все­го два го­да. Окон­чив пя­тый класс, по­про­сил мать за­брать ме­ня от­ту­да. А зря, на­вер­ное…

 

   ПО­СЛЕ ИН­ТЕР­НА­ТА

 

   Даль­ше я учил­ся в шес­том клас­се в ук­ра­ин­ской шко­ле недале­ко от до­ма. Пре­по­да­ва­ние в то вре­мя бы­ло раз­дель­ное. В на­шей шко­ле учи­лись толь­ко маль­чиш­ки.

   Го­ды бы­ли по­сле­во­ен­ные. Од­на­ж­ды ре­бя­та из пя­то­го клас­са­ наш­ли ар­тил­ле­рий­ский сна­ряд, пы­та­лись его ра­зо­брать, что­бы до­быть из не­го по­рох, би­ли его кам­нем, бро­са­ли со сте­ны древ­ней кре­по­сти в со­сед­нем пар­ке, по­том ра­зо­жгли кос­тер, бро­си­ли в него снаряд и усе­лись во­круг. Сна­ряд ра­зо­рвал­ся, не­ко­то­рые из ре­бят бы­ли уби­ты, не­сколь­ко серьёз­но ра­не­ны.

 

   Зи­мой в клас­сах то­пи­ли пе­чи. Один из уче­ни­ков на­ше­го клас­са бро­сил в топ­ку гра­на­ту. Во вре­мя уро­ка гра­на­та взо­рва­лась, печь раз­ру­ши­лась, но ни­кто ра­нен не был.

 

   То­гда у нас бы­ла рас­про­стра­не­на иг­ра в ки­но­кад­ры. В кар­ма­нах у ка­ж­до­го бы­ли кус­ки ки­но­плё­нок, на­ре­зан­ные по пять кад­ров или по од­но­му. Ес­ли по пять, то иг­ра­ли в чёт-не­чет, то есть за­жи­ма­ли в ла­до­ни не­сколь­ко от­рез­ков и про­тив­ник дол­жен был от­га­дать, чёт­ное или не­чёт­ное их чис­ло за­жа­то в ру­ке. Ес­ли же плён­ка бы­ла на­ре­за­на по од­но­му кад­ру, то иг­ра­ли так: кла­ли на ла­донь один кадр и би­ли снизу ла­до­нью о по­до­кон­ник или об стол, что­бы кадр отлетел и упал на по­верх­ность. Чей кадр на­кры­вал лежащий кад­р других игроков, тот за­би­рал всё.

   У уче­ни­ка по про­зви­щу Ба­зи­ка­ло (Бол­тун по-украински) кар­ма­ны все­гда бы­ли пол­ны ки­но­плён­ки. Шут­ни­ки су­ну­ли ему в туа­ле­те в кар­ман за­жжён­ную спич­ку. Плен­ка вспых­ну­ла, он по­лу­чил силь­ней­ший ожог.

 

   Я на­шел в за­со­хшем туа­ле­те на­ше­го до­ма де­ре­вян­ный ящик, пол­ный вин­то­воч­ных па­тро­нов. Во вре­мя ок­ку­па­ции этот туа­лет на не­сколь­ко «по­са­доч­ных» мест слу­жил не­мец­ким или ру­мын­ским сол­да­там, уст­ро­ив­шим в на­шем до­ме ка­зар­му. Мы дос­та­ли па­тро­ны, ста­ли вы­сы­пать из них по­рох, де­ла­ть ра­ке­ты из бу­ма­ги, в об­щем, иг­ра­ли с ог­нем. Раз­ве­ли во дво­ре кос­тер, ­бро­са­ли в не­го па­тро­ны и пры­га­ли во­круг, ко­гда па­тро­ны взры­ва­лись. Ве­се­ло! 

   Та­ко­вы бы­ли в то вре­мя маль­чи­ше­ские за­ба­вы…

 

   Вне шко­лы мно­гие из со­сед­ских маль­чи­шек при­ста­ва­ли к ино­стран­ным мо­ря­кам, вы­пра­ши­ва­ли или по­ку­па­ли у них си­га­ре­ты или ка­кие-ни­будь ве­щи, по­том пе­ре­про­да­ва­ли, то есть за­ни­ма­лись «биз­не­сом», хо­тя это­го сло­ва то­гда никто не знал. Слу­ча­лось, что ино­стран­цев гра­би­ли и да­же уби­ва­ли.  

   В этих де­лах я то­же не уча­ст­во­вал, вел се­бя не­нор­маль­но, не как все…

 

 

   До­воль­но час­то ре­бя­та со­вер­ша­ли на­бе­ги на сто­яв­шие в пор­ту то­вар­ные ва­го­ны с ве­ща­ми или продук­та­ми пи­та­ния, гра­би­ли их. Од­на­ж­ды взя­ли с со­бой ме­ня. Сквозь под­коп под бе­тон­ным за­бо­ром мы про­лез­ли в порт и ста­ли что-то во­ро­вать из то­вар­но­го со­ста­ва. Я ни­че­го не взял, про­сто не смог это­го сде­лать, ока­зал­ся без­дар­но не­спо­соб­ным на во­ров­ские под­ви­ги. Ни­кто ме­ня не уп­ре­кал за это, не на­сме­хал­ся, но боль­ше в на­бе­ги не бра­ли.

 

   НАШ ДОМ

 

   Наш двор - четырехугольник неправильной формы с закоулком - образовывали четыре двухэтажных здания. С одной стороны во весь второй этаж проходил балкон. В закоулке находилась наша двухкомнатная квартира без водопровода и без туалета.

   С улицы во двор вела длинная арка с железными воротами, которые запирались на ночь.

   В доме проживало 12 или 13 семей, в трех зданиях, со стороны двора. В двух зданиях на втором этаже располагался Портклуб, или Клуб портовых работников. Вход в порт находился примерно в трехстах метрах от нашего дома. В первом этаже одного из зданий Портклуба в разное время были казарма воинской части, потом спортзал. До революции там была ночлежка, где нередко ночевал Максим Горький, о чем свидетельствует памятная доска на доме. Во время войны там располагалась немецкая казарма, после войны - наша.

   Когда в нашем доме находилась советская казарма, во дворе стояла полевая кухня, где готовилась солдатская еда. Иногда еда доставалась и нам, детям нашего дома.

   В на­шем до­ме дол­го не бы­ло ни во­ды, ни элек­три­че­ст­ва. Во­ду мы бра­ли из кра­на во дво­ре со­сед­не­го до­ма. Уро­ки го­то­ви­ли сна­ча­ла при све­те лам­па­ды, сде­лан­ной из гиль­зы не­боль­шо­го сна­ря­да, по­том поль­зо­ва­лись ке­ро­си­но­вой лам­пой. Позд­нее во дво­ре до­ма был сде­лан об­щий кран (колонка). У нас в квар­ти­ре стоя­ла не­боль­шая чу­гун­ная печ­ка, ко­то­рую мы то­пи­ли дро­ва­ми и ка­мен­ным уг­лём. Потом была сооружена каменная печь.

 

   Время от времени во двор заходили точильщики, паяльщики, старьёвщики, кричали: - Точить ножи, ножницы, пилы! Или: -

Паяем вёдра, кастрюли, чайники, самовары! - Покупаем старые вещи!

   Теперь этого нет, но всё это было так недавно, всего семьдесят лет тому назад. Жизнь изменилась неузнаваемо…

 

   Один житель нашего двора занимался частным извозом, содержал вороного коня, двухколесную тачку.

 

   Однажды я зашел в нежилую комнату в нашем дворе. Комната до потолка была завалена письмами немецких солдат или солдатам от их семей. Я забрался наверх. Здорово было лежать там, на вражеских письмах. Мягко!

 

 

   В Портклубе часто показывали кино. Мы, мальчишки, проникали в кинозал и смотрели кино, сидя на полу перед первым рядом или на сцене с обратной стороны экрана. Нередко в клубе бывали художественные вечера, на которых выступали сами жители района, показывали, кто во что горазд. Выступали даже известные нам бандиты. Было интересно… Артисты, приглашённые за отдельную плату, бывали редко. 

 

   ЖИЗНЬ СЕ­МЕЙ­НАЯ

 

   Так как ма­те­ри сно­ва при­шлось со­дер­жать двух сы­но­вей, что­бы об­лег­чить жизнь она ре­ши­ла вый­ти за­муж. У неё бы­ло два кан­ди­да­та на роль му­жа, она спро­си­ла у нас, сыновей, ко­го из них вы­брать? Мы вы­бра­ли Алек­сан­д­ра Ва­ле­риа­но­ви­ча Ря­бо­ва. Он про­яв­лял к ней ин­те­рес еще до то­го, как она вы­шла за­муж за на­ше­го от­ца.

   Ря­бов был че­ло­век ра­бо­тя­щий, мно­гое умел, был не очень гра­мо­тен, но об­ла­дал тех­ни­че­ской вы­дум­кой. Од­но­го гла­за у не­го не бы­ло, вы­би­ли в детстве из  ро­гат­ки.

   Он ку­пил лам­по­вый ра­дио­при­ём­ник, по­сто­ян­но слу­шал его, что в то вре­мя не по­зво­ля­лось. Мно­гие передачи глу­ши­ли.

   В комнате, где жили мы с братом, между двумя окнами висела картонная радиотарелка, которая работала с шести утра до двенадцати ночи. Мы её никогда не выключали, даже делая уроки. Мне очень нравилось, когда передавали русские и украинские народные песни, неаполитанские песни, арии из опер.

   Впослед­ст­вии ока­за­лось, что Рябов был пья­ни­ца и де­бо­шир. Час­тые скан­да­лы до­ма силь­но влия­ли на мою пси­хи­ку. Ко­гда я слы­шал за ок­ном его ша­ги, тело мое  на­чи­нало дро­жать в предчувствии но­во­го скан­да­ла. С тех пор не вы­но­шу ни­ка­ко­го шу­ма, терпеть не могу скандалов.

   Ме­ня и бра­та он не тро­гал, скан­да­лил толь­ко с ма­те­рью. Она его мно­го­крат­но вы­го­ня­ла, он при­хо­дил трез­вый, пла­кал, про­сил его про­стить, клял­ся, что боль­ше не бу­дет пить, но, про­щён­ный, все на­чи­нал сна­ча­ла. Этот ад про­дол­жал­ся много лет.

   Так, ве­се­ло и без­за­бот­но, про­ходило мое дет­ст­во… 

 

   В 1950-м  го­ду, окон­чив 7-й класс, я по­лу­чил не­за­кон­чен­ное сред­нее об­ра­зо­ва­ние. Учил­ся я по­сред­ст­вен­но, ка­кие-то пред­ме­ты да­ва­лись мне лег­ко, ка­кие-то не да­ва­лись. Ко­гда нуж­но бы­ло мол­ча пи­сать, я по­лу­чал пя­тёр­ки, ко­гда на­до бы­ло от­ве­чать уст­но, по­лу­чал трой­ки, не­ред­ко двой­ки. Не знал, что ска­зать, да­же ес­ли про­чи­тал за­дан­ную те­му не­сколь­ко раз.

   Ино­стран­ный язык был в шко­ле фран­цуз­ский. По­сколь­ку до это­го я изу­чал анг­лий­ский, фран­цуз­ский ме­ня учить не за­став­ля­ли, в шес­том клас­се не ат­те­сто­ва­ли. Од­на­ко в 7-м клас­се при­шлось эк­за­мен сда­вать. Я по­лу­чил чет­вер­ку, хо­тя язы­ка не знал со­вер­шен­но. Про­сто уда­лось про­чи­тать пе­ре­вод, на­пи­сан­ный в учебнике ка­ран­да­шом над тек­стом. Фран­цуз­ский язык мне не нра­вил­ся, ка­зал­ся ка­ким-то ква­каю­щим. Например слова куа (что?), пуркуа (почему?).

  Дру­зей в шко­ле у ме­ня не бы­ло, хва­та­ло на­шей дво­ро­вой ком­па­нии. Бы­ло нас во дво­ре шесть па­ца­нов: Вов­ка Кеф­ко, ко­то­ро­го мы на­зы­ва­ли Ки­шей, Вов­ка По­го­риш­ний, Вить­ка Сви­дер­ский, мой род­ной брат Ге­на, двою­род­ный брат То­ля и я. Ки­ша, са­мый стар­ший, на два го­да стар­ше ме­ня, очень ин­те­рес­но рас­ска­зы­вал вся­кие ис­то­рии, мы слу­ша­ли его с от­кры­ты­ми рта­ми. По­том он пла­вал ра­ди­стом на ко­раб­лях даль­не­го пла­ва­ния, по­ви­дал весь мир. Завидую!

   Были девчонки, но они не в счёт, в нашу компанию не входили. 

 

   Брат Гена окончил Политехнический институт, стал инженером-электронщиком. Толя Пересыпкин отсидел какое-то время в тюрьме за воровство, затем служил в милиции, последний раз я его видел в звании капитана. Он умер от инсульта в возрасте 52 лет. Погоришный стал карточным шулером, тоже умер от инсульта вскоре после 50 лет. Свидерский в какой-то «горячей точке» был тяжело ранен.