ЧАСТЬ 4

   

   ЭС­ПЕ­РАН­ТО

 

   В пер­вый год мо­ей ра­бо­ты та­ке­лаж­ни­ком я по­зна­ко­мил­ся с эс­пе­ран­то…

   В ап­ре­ле 1958 го­да я, бу­ду­чи лю­би­те­лем книг, де­лал, как обыч­но, об­ход книж­ных ма­га­зи­нов. В од­ном из них на стек­ле кас­сы уви­дел ка­кую-то се­рую бу­маж­ку, по­хо­жую на тет­рад­ную про­мо­каш­ку. На ней бы­ло на­пи­сан­ное ру­кой объ­яв­ле­ние о кур­сах ка­ко­го-то ме­ж­ду­на­род­но­го язы­ка в Одес­ском До­ме учё­ных. По­шёл ту­да, спро­сил. Мне объ­яс­ни­ли, ко­гда и где я мо­гу эти кур­сы по­се­тить. 10 ап­ре­ля 1958 го­да, в день 14-ле­тия ос­во­бо­ж­де­ния Одес­сы от фа­ши­стов, при­шёл в указанное ме­сто. За сто­лом си­де­ло око­ло 20 че­ло­век. Пре­по­да­ва­тель по оче­ре­ди за­да­вал во­про­сы при­сут­ст­вую­щим на ка­ком-то не­рус­ском язы­ке, и они от­ве­ча­ли. Ока­за­лось, что это был ме­ж­ду­на­род­ный язык эс­пе­ран­то.

   При­шла и моя оче­редь. Мне то­же был за­дан во­прос. Я, ко­неч­но, ни­че­го не по­нял, встал, по­крас­нел как ва­рё­ный рак, или краб, про­мям­лил по-рус­ски: - Я… пер­вый… раз…

   Все за­смея­лись, я по­крас­нел-за­сты­дил­ся ещё боль­ше, но с тех пор ос­та­юсь в ря­дах эс­пе­ран­ти­стов уже бо­лее 58 лет и, ви­ди­мо, ос­та­нусь до по­след­них дней мо­ей жиз­ни.

   Ку­пил у пре­по­да­ва­те­ля, Алек­сея Иль­и­ча Вер­ши­ни­на, бро­шю­ру Ан­д­рее­ва на рус­ском язы­ке «Ме­ж­ду­на­род­ный вспо­мо­га­тель­ный язык эс­пе­ран­то», из­дан­ную в 1957 го­ду. В брошюре бы­ло грам­ма­ти­че­ское опи­са­ние язы­ка и два сло­ва­ря – эс­пе­ран­то-рус­ский и рус­ско-эс­пе­рант­ский. В э-рус­ском сло­ва­ре бы­ло 928 слов. Я вы­пи­сы­вал ве­че­ром на листок бумаги 50 слов и еже­днев­но, идя утром на ра­бо­ту пеш­ком, при­бли­зи­тель­но за 15 ми­нут эти 50 слов за­учи­вал и по­вто­рял слова за пре­ды­ду­щий день. Та­ким об­ра­зом за 19 дней я за­учил весь сло­варь. Это был пер­вый и един­ст­вен­ный раз в мо­ей жиз­ни, ко­гда я за­учи­вал сло­ва.

   Вер­ши­нин, быв­ший в 30-е го­ды чле­ном Цен­траль­но­го Ко­ми­те­та СЭСР (Сою­за эспе­ран­ти­стов со­вет­ских рес­пуб­лик), снаб­жал нас так­же раз­лич­ны­ми жур­на­ла­ми: в ос­нов­ном это бы­ли очень хо­ро­шие Nuntempa Bulgario  и Nica Literatura revu., Я чи­тал их от пер­вой бу­к­вы до по­след­ней, не всё по­ни­мая, по­то­му что вы­учен­но­го сло­ва­ря бы­ло ма­ло, при­хо­ди­лось по­ни­мать текст не зная слов. Та­ким об­ра­зом я нау­чил­ся изу­чать язы­ки, не поль­зу­ясь сло­ва­ря­ми.

   По­том об­на­ру­жил в са­мой боль­шой одес­ской биб­лио­те­ке им. Горь­ко­го ста­рые кни­ги на эс­пе­ран­то, пе­ре­пи­сал от руки до­ре­во­лю­ци­он­ные сло­ва­ри, по­то­му что но­вых то­гда не су­ще­ст­во­ва­ло, но это бы­ло уже не важ­но – при­выч­ка чи­тать без сло­ва­ря бы­ла бо­лее удоб­на, так как ме­нее скуч­на. Пе­ре­пи­сав сло­ва­ри, я поч­ти ни­ко­гда ими не поль­зо­вал­ся.

   При­бли­зи­тель­но че­рез два ме­ся­ца стал пе­ре­пи­сы­вать­ся с за­ру­беж­ны­ми эс­пе­ран­ти­ста­ми. Мне это бы­ло очень ин­те­рес­но, и вско­ре у ме­ня бы­ло 30 кор­рес­пон­ден­тов из  22 стран. Я сле­до­вал твер­до­му пра­ви­лу: от­ве­тить на ка­ж­дое пись­мо не позд­нее, чем в трех­днев­ный срок по­сле по­лу­че­ния.

   Сна­ча­ла пи­сал пись­мо в тет­ра­ди, по­том пе­ре­пи­сы­вал на от­дель­ном ли­ст­ке. Та­ким об­ра­зом у ме­ня со­хра­ня­лись чер­но­ви­ки пи­сем, и я все­гда мог про­ве­рить, ко­му и что пи­сал, что­бы не пу­тать­ся. Эта пе­ре­пис­ка бы­ла очень по­лез­на для овладения язы­ком, так как, по­лу­чая мно­го во­прос­ов по разным те­мам, я дол­жен был на них от­ве­чать, и этим са­мым учил­ся вы­ра­жать мыс­ли при по­мо­щи не­мно­гих слов.

   Осе­нью 1958 или вес­ной 1959 го­да к кур­сам при­сое­ди­нил­ся Ана­то­лий Гон­ча­ров, поя­вил­ся Бо­рис Юдиц­кий и об­ра­зо­ва­лась хо­ро­шая трой­ка дру­зей. Гончаров и Юдицкий час­то при­хо­ди­ли ко мне до­мой, мы мно­го бро­ди­ли по го­ро­ду, всё вре­мя го­во­ри­ли на эс­пе­ран­то, вы­ду­мы­ва­ли сло­ва, ес­ли их не хва­та­ло, хо­хо­та­ли над удач­ны­ми на­ход­ка­ми.

 

   На­ша клуб­ная жизнь бы­ла очень бо­га­той. Алек­сей Иль­ич Вер­ши­нин был от­лич­ным ру­ко­во­ди­те­лем. И че­ло­ве­ком был от­лич­ным.

   С эс­пе­ран­то он по­зна­ко­мил­ся в 1916 го­ду, в де­вя­ти­лет­нем воз­рас­те. По­сле ар­мии Вер­ши­нин прие­хал в Мо­ск­ву, что­бы по­сту­пить в Энер­ге­ти­че­ский ин­сти­тут, и пре­ж­де все­го по­шёл к эс­пе­ран­ти­стам. Его при­нял Эр­нест Дре­зен, пред­се­да­тель Го­ско­ми­те­та по стан­дар­там и од­но­вре­мен­но Ге­не­раль­ный сек­ре­тарь ЦК СЭСР. Вы­яс­ни­лось, что в Мо­ск­ве хо­ро­шо зна­ли об эс­пе­ран­ти­ст­ской дея­тель­но­сти Вер­ши­ни­на на Даль­нем Вос­то­ке, и чле­ны ЦК ко­оп­ти­ро­ва­ли его в ЦК СЭСР.

   Но вот при­шли чёр­ные дни ре­прес­сий. Ко­гда всюду ис­ка­ли шпио­нов, не­труд­но бы­ло вы­ду­мать но­вую нить за­го­во­ра.  Бы­ли аре­сто­ва­ны и рас­стре­ля­ны наи­бо­лее из­вест­ные дея­те­ли эс­пе­ран­то в Со­вет­ском Сою­зе, за­кры­та и опе­ча­та­на кон­то­ра ЦК СЭСР в Мо­ск­ве на ули­це Спи­ри­до­нов­ка, кон­фи­ско­ва­ны день­ги и до­ку­мен­ты.

   Вер­ши­ни­ну по­вез­ло. В то вре­мя его не бы­ло в Мо­ск­ве. А в те времена че­ло­век, не схва­чен­ный, ко­гда его ис­ка­ли, мог по­том дол­гие го­ды жить и ра­бо­тать. Глав­ным ус­ло­ви­ем бы­ло не на­по­ми­нать о се­бе…

   Вер­ши­нин не знал, в чем кон­крет­но об­ви­ни­ли его то­ва­ри­щей. Об этом он уз­нал зна­чи­тель­но поз­же. Он уви­дел, как фаб­ри­ко­ва­лись по­доб­ные «де­ла», ко­гда в 1956 го­ду его при­гла­си­ли при­нять уча­стие в ис­сле­до­ва­нии дел ста­рых одес­ских эс­пе­ран­ти­стов, так­же аре­сто­ван­ных и со­слан­ных в ла­ге­ря в 1937-38 го­дах.

   Во вре­мя Ве­ли­кой Оте­че­ст­вен­ной вой­ны, с пер­во­го до по­след­не­го её дня, Вер­ши­нин вое­вал на Чер­ном мо­ре и по­сле вой­ны, в зва­нии ка­пи­та­на третье­го ран­га, ос­тал­ся в Одес­се, пре­по­да­вал в Мо­ре­ход­ном учи­ли­ще.

   С 1956 го­да Вер­ши­нин при­нял уча­стие в вос­соз­да­нии эсперанто-дви­же­ния в стра­не и, ес­те­ст­вен­но, в Одес­се. 

 

   На сле­дую­щий год Вер­ши­нин на­зна­чил ме­ня «на­уч­ным сек­ре­та­рем» Эс­пе­ран­то-сек­ции при До­ме учё­ных, и я, по су­ти, стал его ос­нов­ным по­мощ­ни­ком: он про­дол­жал вес­ти круж­ки для на­чи­наю­щих, а я – как он это на­зы­вал – вёл круж­ки «ин­ст­рук­то­ров» эс­пе­ран­то, или про­сто кур­сы для про­дол­жаю­щих.

   Как уже бы­ло ска­за­но, жизнь эсперанто-сек­ции бы­ла очень раз­но­об­раз­ной. На за­ня­ти­ях, кро­ме преподавания язы­ка Вер­ши­нин все­гда чи­тал ин­те­рес­ные фраг­мен­ты из пи­сем сво­их мно­го­чис­лен­ных за­ру­беж­ных и со­вет­ских кор­рес­пон­ден­тов, чле­ны сек­ции де­ла­ли не­боль­шие со­об­ще­ния по по­лу­чен­ным от пре­по­да­ва­те­ля за­да­ни­ям (это по­мо­га­ло учить­ся го­во­рить на эс­пе­ран­то на лю­бые те­мы). За­ня­тия про­хо­ди­ли жи­во и не­скуч­но, по­то­му что они бы­ли раз­би­ты на не­сколь­ко раз­ных эпи­зо­дов. До­воль­но час­то ор­га­ни­зо­вы­ва­лись спе­ци­аль­ные ве­че­ра по при­вле­че­нию но­вых слу­ша­те­лей с непременным концертом на Эсперанто.

   Потом, когда я постоянно жил в Москве, я почти ежегодно приезжал в Одессу, где продолжали проживать мои мать и брат, обязательно посещал Алексея Вершинина, Николая Блажкова и Сергея Рублёва, о которых речь пойдёт дальше.

   Во время этих визитов Вершинин много рассказывал мне, однако когда я попросил разрешить мне  записать его очередной рассказ на магнитофон, он не согласился.

   Он рассказывал о прошлом, о своём участии в реабилитации одесских эсперантистов, о своей постоянной борьбе с одесскими властями, требовавшими, чтобы он прекратил преподавать эсперанто и даже грозившими ему исключением из партии.

 

   Что это значило, может пояснить следующий пример. Один мой приятель, Юрий Петровский, имевший два высших образования и кучу специальностей, в 1960-е годы работал военным атташе в Иордании, дружил с иорданским королём, но 1970-е годы по пустяшной причине был исключён из партии. После этого он нигде не мог найти работу, стал как бы прокажённым, его не принимали даже грузчиком. Несмотря на это он рекомендовал мне вступить в партию.

 

   Николай Васильевич Блажков (1898-19??) был профессиональным скульптором. Много лет он, как и его жена Лидия Львовна Светченко, детский писатель и эсперантист-ка, провёл в советских концлагерях. После освобождения, в 1950-60-ые годы, Блажков преподавал детям скульптурное искусство и эсперанто в одесском Доме пионеров. В конце 1950-х  он создал бюст автора эсперанто Заменгофа, который до сих пор стоит во дворе дома, где в полуподвале Блажков проживал со своей женой – улица Дерибасовская, дом 3.

   Несколько лет тому назад я видел по телевизору фильм об Одессе. В нём был показан также этот бюст. Комментатор заявил, что теперь никто не знает, когда и как бюст появился в этом дворе.

   Блажков сказал мне, что он создал этот бюст специально для всемирного конгресса эсперантистов, проходившего в Варшаве в 1959 году и посвящённого 100-летию автора. Послать бюст на конгресс Блажкову не разрешили.

   Блажков с женой жили недалеко от моего дома. Я часто бывал у них в гостях, но никогда не расспрашивал их о «жизни» в концлагерях…

 

   Сергей Григорьевич Рублёв (1901 – 1979), ровесник 20-го века, родился в Одессе 14 января 1901 года. По профессии - инженер-химик, заслуженный изобретатель Украины. Служил в армии в 1941-45 гг. Эсперантист с 1919 года. В 1919-29 гг. - один из руководителей одесского эсперанто-движения. В 1925-1928 годах - член ЦК СЭСР. С 1929 года - член Международного Языкового Комитета, представлял в нём Советский Союз. Написал учебник «Кружок Эсперанто»,  изданный в 1927-1936 гг. на русском, украинском, болгарском, немецком и французском языках. Написал много научных работ. Перевёл на эсперанто около 600 поэтических произведений 53 авторов, в том числе поэму «Евгений Онегин».

   Приезжая из Москвы в Одессу, я всегда приходил к Рублёву в гости без предупреждения, так как телефона у него не было. Он всегда был рад гостю, рассказывал о своих новых работах, читал переводы. Слушать его было очень интересно и поучительно.

   Свои переводы он переписывал в 10 экземплярах и посылал их своим знакомым, в том числе и мне…

 

   Итак, проживая в Одессе и работая такелажником, я активно занимался эсперанто и переписывался с зарубежными эсперантистами. Но мне этого было мало. Я продолжал самостоятельно изучать английский язык, стал штудировать язык итальянский, изучал английскую каллиграфию. Каждый день, придя с работы, ужинал и принимался за учёбу, посвящая 50 минут каждому из этих дел и делая между ними 10-минутный перерыв.

   Один вечер в неделю бывал на заседаниях секции эсперанто.

   Продвигался я во всех делах быстро и неуклонно. Каждую субботу ходил в театр, каждое воскресенье совершал небольшие прогулки (40-50 км) по берегу моря. Однажды прошёл за 13 часов без остановок 90 километров, без еды и питья.

 

   Мать очень хотела меня женить, но по известным причинам я этого избегал, с женщинами не водился. В одной семье мне пообещали в качестве приданого дачу, автомашину и даже телевизор, что было в те времена большой редкостью, но мне всё это было не нужно…

 

   УНИВЕРСИТЕТ

 

   В 1960-м году, во время очередного отпуска, я решил поехать в Москву к моему армейскому другу Гене Мразевскому. Однажды, гуляя по Москве, увидел большой стол с продающимися книгами. Подошёл, стал смотреть. На глаза попался «Справочник для поступающих в МГУ». Перелистал. Меня заинтересовал раздел «Институт восточных языков», особенно фраза: «Предусматривается практика в стране изучаемого языка». Оказалось, что институт находится рядом. Зашёл, поинтересовался. Мне говорят: пишите заявление. Написал. Не знал, какой язык из 30 восточных выбрать. Меня интересовали арабский («Тысяча и одна ночь»), индийский (Индия – страна чудес; я не знал, что индийских языков несколько) и индонезийский (в то время показывали очень красивый фильм об Индонезии). Выбрал хинди (название языка подсказали).

   Вернувшись в Одессу, стал готовиться. На подготовку оставался месяц, а я окончил техникум за 6 лет до этого.

   Приехал в Москву, пришёл в институт. Мне говорят:

   - Вы написали заявление от руки. Перепишите на бланке.

   Переписал. На этот раз указал арабский язык.

   Нужно было пройти беседу в приёмной комиссии. Встал в очередь. Передо мной стояла девушка, которая мне очень понравилась.

   На комиссии меня спросили:

   - Расскажите, что вы знаете об арабских странах.

  Ответил:

   - Ничего не знаю, но надеюсь, что вы меня научите.

   Попросили по-английски рассказать о моём городе.

   Ответил по-английски:

   - Мне Одесса не нравится, рассказать нечего.

   К экзаменам допустили. Стал сдавать экзамены: русский язык - письменный и устный, история СССР. За всё получил тройки. За два экзамена по английскому получил 9 баллов. Конкурс был небольшой – всего 7 человек на место. В то время преимущество получали рабочие, крестьяне и отслужившие в армии. А я был и рабочий, и отслуживший. Обязательно нужно было представить характеристику из райкома комсомола. Набрал 18 баллов из 25 возможных. Принят…

   Всего на первый курс было принято 40 студентов. Затем пришло указание добрать до 70 человек. Многие непрошедшие были вызваны на учебу. Женщин допускалось 15% от общего числа. Существовал негласный запрет на приём евреев – все-таки предполагалась работа за рубежом.

 

   СТУДЕНТ

 

   Итак, я стал студентом первого курса отделения арабского языка Института восточных языков (ИВЯ) при Московском государственном университете (МГУ). Теперь это Институт стран Азии и Африки (ИСАА). Мне было 25 лет. Я был на 8-9 лет старше основной массы студентов нашего курса. Им было лет по 16-17.

   На арабское отделение набрали две группы – 10 (английская группа) и 11 человек (французская группа). Востоковеды должны были обязательно владеть английским или французским языком. Учиться надо было шесть лет.

 

   В моей группе оказалась понравившаяся мне девушка, стоявшая в очереди перед приёмной комиссией. Звали её Марина. В душе я восторгался ею, но внешне не проявлял к ней никакого внимания. Дважды она предлагала мне пожениться. Первый раз я ничего не ответил, во второй раз сказал, что не готов морально. В начале второго курса она вышла замуж за студента нашего института, индолога, сына академика, который, то есть её муж, в дальнейшем много лет был директором Института востоковедения.

   Все это время меня преследовала другая студентка нашей группы, Татьяна, буквально не давала мне прохода. Я избегал её, как только мог. Если бы Марина приставала ко мне как Татьяна, я бы не выдержал, сдался бы. Уж очень она мне нравилась. Я видел её, когда ей было уже за шестьдесят. Она была так же хороша, как и в двадцать.

   Сестра моего друга Тома Григорьева просила его передать мне, что она готова ждать меня десять лет. Да и другие… Что им нужно было от меня, недотроги? Глупые…

   Одна преподавательница заявила мне:

   - Вы умеете нравиться.

   Странное заявление. Я никогда не предпринимал попыток кому-то понравиться. Просто всегда был самим собой.

   Однажды студент нашей группы Валерий Сухин спросил меня:

   - Ты не собираешься на Танечке жениться?

   - Нет!

   Они поженились. Прожили вместе 41 год. Сухин много лет проработал послом в арабских странах. Умер на 63-м году жизни.

 

   Арабским языком наши две группы занимались, в основном, отдельно, потому что группы были и без того велики. Арабского языка у нас было 14-16 часов в неделю.

   Поселили меня в общежитии подготовительного факультета МГУ, где жили также студенты из разных стран – арабы, индийцы, африканцы, монголы, китайцы, вьетнамцы и прочие.

   На первом курсе в нашей комнате было двое из моей группы – Валерий Сухин и я – и двое из французской группы – Томас Григорьев и Игорь Мякишев. Томас стал моим единственным университетским другом, хотя и с другими отношения были нормальными. Потом пришлось жить в одной комнате с африканскими неграми, вьетнамцами, египтянами. Нас селили вместе с ними, чтобы они быстрее осваивали русский язык.

 

   Будучи студентом, я стал постоянным посетителем Московского международного эсперанто-клуба (MIEK). Клуб работал интересно, зал всегда был полон. Это были первые годы после долгого запрета заниматься эсперанто. Среди его участников несколько человек провели по многу лет в концлагерях только за то, что они знали этот язык.

   Вскоре после начала учёбы я понял, что не могу продолжать переписку с моими зарубежными корреспондентами, потому что не было денег – я получал стипендию 28 рублей в месяц. На эти деньги надо было кормиться, покупать учебники, книги, ходить в музеи, на выставки, в кино. Постепенно я прекратил переписку…

  

   Денег было настолько мало, что временами в сутки я тратил по 14 копеек. Утром брал за 6 копеек два стакана чаю с сахаром, наедался бесплатного чёрного хлеба, а вечером варил в алюминиевой кружке кашу из самой дешевой крупы. Голодный опыт в предыдущие годы очень мне пригодился…

 

   Я устроил в институте большую выставку моей переписки, наклеил на стенд карту мира, пометил на ней города, в которых жили мои корреспонденты, в двадцати двух странах!, и связал их цветными нитями с Москвой, наклеил на карту красивые конверты с марками и переводы фрагментов из писем. Выставка вызвала интерес. Мне разрешили организовать курсы эсперанто. Группа была небольшая, человек 12-15, состояла из студентов и преподавателей института, однако язык учили прилежно. Среди моих учеников был преподаватель индийских языков Анатолий Николаевич Зубков, который потом несколько лет проработал в Индии и стал первым в Советском Союзе дипломированным йогом. Преподавать йогу ему запретили…

 

   В январе 1961 года, во время зимних каникул, группу студентов нашего института наградили поездкой в Ленинград. Однажды мы переходили Неву по мосту, был сильный пронизывающий ветер, шапки у меня не было, голову проморозило насквозь, и это стало моей бедой на многие годы.  Голова стала болеть постоянно, на занятиях я терял сознание, хотел бросить учёбу, но мне не разрешили, заставили пройти подробное медицинское обследование. Заключение врачей: «Никаких патологических изменений у вас не обнаружено, вы притворяетесь!» Зачем мне притворяться? Какой в этом смысл? Пришлось терпеть, учиться и работать, хотя это было невмоготу…

 

   С начала учёбы комсоргом нашего курса был Томас Григорьев. Томас был кандидатом в члены КПСС. На втором курсе его приняли в партию, поэтому нужно было избрать другого комсорга. В ходе выборов осталось два кандидата – Дубограй и Самодай. Я отказался, так как не любил никаких руководящих должностей, однако избрали меня.

 

   В то время в воспитательных целях обычным делом было объявление выговоров, простых и строгих, с занесением в личное дело и без занесения, исключение из комсомола и из партии. Я  начал с того, что стал снимать имевшиеся у студентов нашего курса взыскания, о чём сообщалось на доске объявлений. Народ стал оживать. Однако месяца через три я совершил переворот в рядах комсомольского бюро курса, состоявшего из пяти человек, окончательно отказавшись от должности комсорга. Комсоргом на несколько лет стал Дубограй. По своему обыкновению я в шутку переделал наши фамилии – он стал Дубодай, а я – Самограй. Мы с ним были самыми крепкими парнями на курсе, он занимался борьбой, а я - спортивной гимнастикой. Через много лет я встретил его на улице Москвы – он только что освободился из заключения, отсидел в тюрьме несколько лет за то, что в драке сломал кому-то челюсть…