ЧАСТЬ 9

 

 

   КВАРТИРА

 

   Но надо было кормить семью, следовательно, работать. В декабре 1966 года, ещё не окончив учебу в университете, я поступил на работу в Министерство высшего и среднего специального образования и был зачислен на должность старшего инженера Управления по обучению студентов, аспирантов и стажёров зарубежных стран. В мои обязанности входило решать вопросы, связанные с перечисленными категориями учащихся из одиннадцати стран, проходящих обучение по всему Советскому Союзу. 

   За это время меня пытались мобилизовать в воздушно-десантные войска (ВДВ), как же!  - гимнаст и хороший стрелок, но поскольку голова болела постоянно и случались головокружения, забраковали. Потом какой-то полковник вербовал в Комитет государственной безопасности (КГБ), но удалось отговориться по тем же причинам.

   Когда я женился в 1963 году, пришлось поселиться у родителей жены. Жили мы вчетвером в одной комнате площадью 16 квадратных метров в трехкомнатной коммуналке, где обитали ещё две семьи. Вскоре после моего возвращения из Йемена, в августе 1965 года, родился сын. До этого жить было тесновато, теперь стало совсем тесно. Встать на очередь на получение квартиры от государства мы не могли, потому что у нас был перебор площади – на очередь ставили тех, у кого площадь не превышала 3-х кв. метров на человека, а у нас было целых 3,20!

   Моя мать решила помочь. Она написала письмо Генеральному секретарю ЦК КПСС товарищу Брежневу, выразила в нём свое возмущение: - Как это так? Внук революционера, участника восстания на броненосце «Потёмкин», живет в таких условиях!  

   Об этой инициативе матери я ничего не знал. Меня пригласили на приём к заместителю председателя Моссовета Панову. Побеседовали. Он сказал, чтобы  я позвонил через неделю. Позвонил. Молодой женский голос сообщил:

   - Товарища Панова нет на месте. Кто его спрашивает?

   - Самодай.

   - О, товарищ Самодаев, одну минутку!

   Моментально был найден отсутствующий товарищ Панов. Оказалось, что у председателя Моссовета имелся ещё один заместитель, по фамилии Самодаев. Интересное совпадение. Меня приняли за него!

   В результате мы с женой и сыном получили комнату площадью 20 квадратных метров в трехкомнатной квартире. Там жили ещё две семьи. В официальном ответе Моссовета моей матери выяснилось, что отец мой жены является сыном моей матери, следовательно, моим братом. Очень внимательные товарищи там работали!

   Стало не так тесно, однако в одной из комнат квартиры проживали супруги-пьяницы, что было неудобно при наличии у нас маленького ребенка…

 

   Я проработал в министерстве всего четыре месяца. За это время мне предложили работу переводчика в Центральной комсомольской школе при ЦК ВЛКСМ, сказали, что строится четырехэтажный дом для сотрудников школы, пообещали мне квартиру. Я согласился.

   В школе училась молодёжь из многих стран. Переводить пришлось лекции по советской тематике – политэкономии, истории СССР, истории КПСС, диамату (диалектическому материализму), атеизму и многим другим предметам – нередко по 10-12 часов в день. Среди моих слушателей были сирийцы, йеменцы, суданцы, сомалийцы. В сомалийской группе было шесть человек, им переводили три переводчика: на английский, итальянский и арабский языки, при одном лекторе. 

   Преподавателя истории КПСС я понимал плохо по-русски. Вот он произносит длинную фразу, многозначительно что-то рисуя в воздухе указательным пальцем. Все слова понятны, но общего смысла не вижу.  Спрашиваю:

   - Что вы хотели этим сказать?

   - Ну как же!

   И повторяет всё слово в слово, рисуя в воздухе те же фигуры. Перевести слова я могу, а как быть со смыслом? С подобным «красноречием» в переводческой работе приходилось встречаться неоднократно.

   Преподаватель политэкономии  сложнейшие темы излагал настолько чётко и понятно, что переводить его даже доставляло удовольствие. И слушатели всё отлично понимали, потому что понимал я.

   Я думал, что труднее всего будет переводить лекции по политэкономии, оказалось – по истории СССР и по атеизму. Слишком много непереводимых терминов. Много приходилось выдумывать, объяснять. Практика была серьёзная. Нет, всё же труднее всего было переводить кинофильмы, особенно если их не видел до этого. Попробуй-ка успеть за перипетиями фильма, перевести все разговоры, ничего не пропустив!

   Если случались окна между лекциями, я переводил тексты на эсперанто для изданий эсперанто-комиссии, для “Por la Paco”.

 

   Я проработал в Центральной комсомольской школе двадцать месяцев. Меня обманули – за это время дом так и не начали строить.

   Мне предложили работу в Сирии, в советском Торгпредстве (Торговом представительстве), на три года. Я согласился, надеясь заработать на кооперативную квартиру.

  

   Незадолго до моего отъезда в Сирию Центральную комсомольскую школу посетил Геннадий Янаев, бывший в то время председателем КМО. Тот самый Янаев, что стал потом заместителем президента СССР и председателем ГКЧП - госкомитета по чрезвычайному положению, - когда была совершена попытка сместить с поста президента СССР Михаила Горбачева. Во время вечеринки, после официальной программы, я подошёл к нему, рассказал о проблемах молодых эсперантистов и о необходимости сотрудничать. Мы договорились о встрече, наметили день и час. Когда я пришёл к нему в назначенное время, он меня не принял…

 

   СИРИЯ

 

   В конце декабря 1968 года я с женой и сыном прилетел в столицу Сирии город Дамаск - древнейший поныне действующий город в мире, упоминающийся в Ветхом Завете. В этот день в Москве было минус 30, в Дамаске плюс 17.

   Нас повели в магазин, показали, где что купить. Я разговариваю с хозяином магазина по-арабски, рядом стоит сын, которому было в ту пору 3 года и 4 месяца. Малыш слушал, слушал, и вдруг говорит продавцу-хозяину:

   - Что-то ты, дядя, непонятное говоришь.

   На то, что и я говорю непонятное, он внимания не обратил. В этом возрасте сын уже очень хорошо умел говорить, правильно произносил все звуки.

 

   Маленький сын очень любил мороженое. Мы давали ему монетку, он подходил к разносчику мороженого, говорил:

   - Атыни буза. (То есть: дай мне мороженое.)

   И получал порцию.

   Но у него часто болело горло. Ему стали не разрешать покупать мороженое. Он сказал мне:

   - Папа, дай мне денежку. Я буду на неё смотреть и думать про мороженое.

   Навсегда мне запомнилась эта детская просьба.

 

   Мы лежим с ним вдвоем на кровати. Он говорит:

   - Папа, я тебя люблю.

   - Почему?

   - Потому что ты меня любишь.

   - Но я тебе этого не говорил.

   - Ну и что? Я же чувствую.

   И было ему в ту пору года четыре…

 

   Я должен был работать переводчиком, но меня назначили на должность старшего товароведа. Дело в том, что зарплата переводчика составляла 60% от оклада торгпреда, а ст. товароведа – 70%.

   Все сотрудники Торгпредства жили в четырех-этажном здании, построенном специально для представительства уже в мою бытность там. Наша семья проживала в двухкомнатной квартире на первом этаже, а на работу мне приходилось подниматься на второй этаж. Далековато…

   Каждый сотрудник, кроме секретарш-машинисток, представлял в торгпредстве какое-нибудь советское учреждение, заинтересованное в продаже своей продукции, или же мы должны были закупать какие-то местные товары подешевле, например, бананы, апельсины, и др. Мне пришлось подписать договор о закупке 20 тысяч кв.метров машинных ковров и 2 млн. махровых полотенец. Выбирал эти товары сам торгпред по фамилии Щербина, мы с ним посетили фабрики, где это производилось, но я его лишь сопровождал как переводчик и подписал как товаровед, якобы специалист.

   Купили мы ковры и полотенца у ливанских миллионеров, отца и сына. По случаю подписания контракта миллионеры устроили банкет, на котором присутствовало несколько арабских купцов, сирийских и ливанских, и некоторые сотрудники нашего торгового представительства.

 

   Приём начался в комнате средних размеров, где стояли небольшие низкие столики, на них напитки – коньяк, водка, виски, содовая для виски, что-то ещё. В качестве закуски – тонко нарезанные вдоль свежие огурцы и морковка, разные орешки.  

   Поговорили. Через некоторое время всех пригласили в зал. Стол накрыт всякими вкуснотами. Расселись. Я – рядом с торгпредом: к сожалению, надо переводить.

   Началось! Речи, поздравления, пожелания, тосты. Выпивают, закусывают, я перевожу. Естьпить некогда.

   За бокал взялся молодой миллионер. Стал говорить. По-арабски. Перевожу. Поскольку он распоряжался банкетом, его отвлекли. Продолжил речь по-английски. Почему? Хотел меня опозорить, или просто так? Перевожу. Его снова отвлекли. На этот раз продолжил по-французски. Учился в Англии, во Франции, языки знает. У меня такой возможности не было. Но перевожу, как ни в чём не бывало.

   Надо сказать, что до этого случая торгпред относился ко мне как-то скептически снисходительно. После банкета я почувствовал в его отношении ко мне ощутимую перемену к лучшему. Видимо, ему сказали, что я переводил с трёх языков. А иначе пришлось бы просить молодого миллионера не шалить? Но не пришлось. Пустячок, а приятно…

   Мне приходилось, в основном, работать с торгпредом. Он часто встречался с министром торговли, брал меня с собой. Если на встрече присутствовало несколько человек, происходила церемония кофепития. Специальный кофейщик приносил кувшин с кофе и стопку маленьких чашечек, наливал в верхнюю чашечку полглотка горького кофе, переходил к следующему, потом снова обходил всех по кругу. Если ему просто протягивали чашку, он снова наливал в неё кофе. Чтобы отказаться от добавки, надо было чашку покачать. Рассказывали, что один из наших выпил три порции такого кофе, и ему пришлось вызывать скорую. А кофе был что надо! Ароматный! Крепчайший! Потому-то и полглотка. К кофе подавали стакан холодной воды. Как-то очень хорошо это сочеталось. Мне такой кофе так понравился, что я потом лет сорок пил кофе и чай без сахара, чтобы хоть немного приблизиться к тому вкусу. Но не удалось…

   Пост министра торговли занимал человек, приятный во всех отношениях. Попасть к нему было просто. Я звонил ему по прямому телефону, без всяких секретарей, договаривался о встрече, приходил, излагал вопросы, которые хотел с ним обсудить торгпред, и министр назначал время встречи уже с торгпредом.

   Через некоторое время министром стал Абдель-халим Хаддам. В разговорах с ним чувствовалось, что он не так разбирается в вопросах торговли, хотя попасть к нему было не менее просто. В дальнейшем он многие годы занимал посты министра иностранных дел, премьер-министра, вице-президента Сирии. Потом сбежал из страны…

 

   Однажды в советское торгпредство явился заморский гость, спросил меня. Оказалось, это был Руди Грец, президент эсперанто-ассоциации ГДР, прибывший в Дамаск на международную ярмарку в качестве директора павильона ГДР. Мой адрес сообщил ему Константин Михайлович Гусев.

   Грец попросил меня помочь ему в переговорах с сирийскими дельцами. Мне не приходилось раньше переводить с эсперанто на арабский и обратно. Когда начались переговоры, я стал переводить с арабского на арабский, с эсперанто на эсперанто. Посмеялись. Дальше всё пошло нормально.

   Много раз мы потом встречались с Руди на совещаниях руководителей эсперанто-организаций соцстран. С таким человеком трудно было не подружиться…

 

   Захожу в фотолабораторию. За столом сидит рыжий парень, что в арабских странах редкость. Там чаще бывают альбиносы.     Спрашиваю:

   - Вы проявляете плёнки «Агфа»?

   Он смотрит на меня недоумённо, кричит в открытую дверь соседней комнаты, картавя, что тоже редкость:

   - Фатыма, иди сюда! Тут иностранец чего-то хочет, я не понимаю!

   Выходит Фатыма. Задаю ей тот же вопрос, теми же словами. Теперь она смотрит на него недоумённо, спрашивает:

   - Почему не понимаешь, Хамид? Он же говорит по-арабски!

   Похоже, парень не мог предположить, что иностранец способен заговорить по-арабски, и не понял меня чисто психически.

 

   Увидел в прихожей Торгпредства газету на арабском языке. «Анба Муску», то есть «Московские новости». Не мог я тогда предположить, что 17 лет моей жизни будет связано с этой газетой, что стану её редактором…

 

   В Сирию прилетел из Москвы замминистра внешней торговли Андрианов в сопровождении начальника одного из управлений министерства. Мне пришлось их всюду сопровождать. Начальник управления - тип заносчивый, противный. А замминистра -человек простой. С таким общаться легко.

   Поехали в Пальмиру. Андрианов попросил меня дать ему мой фотоаппарат. Я отказал, сказав, что если я буду фотографировать, то фотографии достанутся и ему, и мне, если же дам аппарат, то - только ему. Он согласился.

   Побывали в Алеппо, в Хаме, поехали в прибрежный город Латакию. Андрианов и я – в одной машине, начальник управления – в другой. Впереди полицейский эскорт на мотоциклах. По пути Андрианову захотелось прогуляться по пустыне. Мы отстали от кавалькады. Едем отдельно от всех. Андрианов начинает петь русские народные песни. И так здорово поёт, что даже я стал ему подпевать, хотя вообще не пою, даже по пьянке. Стесняюсь.

   В Латакии начальника управления с эскортом пышно встретили местные власти, а мы с замминистра приехали скромно и незаметно. Однако за ужином справедливость была восстановлена. А мне снова пришлось переводить…

 

   В Дамаске произошло событие, пошатнувшее во мне веру в человеческую порядочность. От этого человека я такого не ожидал. Многое стало безразлично. Пошёл прогуляться, успокоиться. Иду. Справа возвышаются скалы. Решил взобраться. Полез. Теперь можно только вверх, вниз не слезть. Добрался до верха, а там – собаки! Штук сорок, не меньше. Дикие. Что делать? Пошёл вперёд. Медленно, стараясь не вызвать раздражения. Рычат, бросаются, но не трогают. Бежать нельзя ни в коем случае - догонят и загрызут. Дошёл до пологого спуска с другой стороны. Спустился. Обошлось. Они за мной не погнались. Испугаться не успел. Настроение было не то. В жизни бывает всякое…

 

   1970-й год. Сирию посетил преподаватель факультета журналистики МГУ. По какой причине, не помню. Познакомились. Предложил мне поступить в аспирантуру журфака. Я согласился, потребовал от торгпреда отправить меня в Москву, поскольку в аспирантуру можно было поступить только в возрасте до 35 лет, а тут приближался  мой 35-й день рождения.

   Отпустили. Предложили работу в министерстве внешней торговли. Отказался. Я бы согласился, но для меня держали место в аспирантуре.

   Написал необходимый реферат, по сирийской прессе. Поехал в Одессу готовиться к экзаменам. Надо было прочитать много работ Ленина. Умнейший был мужик! Из его работ я выписал с полсотни рекомендаций по развитию эсперанто-движения в Советском Союзе. Правда, его рекомендации касались развития революции в России, но и для эсперанто - в условиях непризнания - они очень годились.

   Надо было возвращаться в Москву, приближались экзамены. Но из Одессы не выпускали: разразилась эпидемия холеры. Матери удалось определить меня в какой-то санаторий от того ведомства, в котором она тогда работала продавщицей. Карантин. Всё обошлось. Выпустили…

   К экзаменам меня не допустили, потому что с последнего места моей работы, то есть из Дамаска, не прислали своевременно характеристику на меня. Державшееся для меня место в аспирантуре ликвидировали…

 

   Заработанного за полтора года в Сирии хватило на покупку трёхкомнатной кооперативной квартиры, в которую мы вселились в сентябре 1970-го года.

 

   В аспирантуру не поступил. Стал искать работу. Хотелось преподавать арабский язык. Преподавательской работы не нашёл. Был принят на работу переводчиком в Высшую партийную школу. Работал на износ – голова болела постоянно. Питался таблетками. Помогало мало.

   Пришлось переводить то же, что и в Центральной комсомольской школе – политэкономию, диалектический материализм, историю СССР, историю КПСС, атеизм, что-то ещё. И сопровождать слушателей в разные поездки.

   Полетели с группой из Южного Йемена в Азербайджан. В группе было 10 человек. Партийные работники. Двое из них - пьяницы. Мусульманский запрет на спиртное на них не действовал, они же партийные чины!

   Сидим в бакинском театре оперы и балета, слушаем оперу. Один из пьяниц стал буянить. Коллеги вывели его на улицу. Через пару минут я тоже вышел – всё-таки они в чужой стране, языков наших не знают. Вижу, его бьют головой о дерево. Заступился. Он укусил меня за руку. Крепко. Мог бы прокусить руку, если бы не рукав. Однако синяк был изрядный.

   Вернулись в Москву. Коллеги его все же избили,  он попал в больницу. Меня пригласили помочь со взаимопониманием. Оказалось, что ко всему прочему он подхватил в Москве какую-то венерическую болезнь. Это было последней каплей. Я ушёл из Высшей партийной школы. Мне это надо?…

 

 

   В мае 1971 года поступил на работу в арабскую редакцию газеты «Московские новости». Принял меня на работу редактор арабской газеты Атамали Валид Вагабович, азербайджанец. Атамали был человек достойный, работать с ним было легко, но довольно скоро он уехал на работу в Ливан. Через много лет мне снова довелось с ним работать, но уже в издательстве «Радуга».