ДАЛЁКОЕ



 

    Детство

 

  Первые воспоминания. Интересно установить достаточно точно, с какого времени человек может себя помнить. Лев Толстой, кажется, в «Детстве, отрочестве и юности», делает такую попытку. У меня два ранних воспоминания о событиях позволяют установить их время с точностью до нескольких дней или даже до одного дня.

   Первое. Я хорошо помню, как я с мамой нахожусь в приёмной родильного дома, где родилась моя двоюродная сестра Ленка. Мама написала записку своей сестре Гале и пыталась передать её в окошечко приёмной, а я устроил рёв и скандал и требовал, чтобы мама дала записку мне, а я сам протяну ее в окошечко. Это было где-то вблизи 31 мая 1934 года, те есть мне тогда было 3 года и 10-15 дней.

   Второе воспоминание - совершенно отчетливое и яркое. В мой день рождения, 19 мая, отец в качестве одного из подарков повез меня смотреть только что открывшееся метро. Мне тогда было 4 года, ибо, как известно, открытие метро состоялось 15 мая 1935 года. В «Охотном ряду» вход в метро был только один – в здании гостиницы «Москва». Никаких подземных переходов еще не было. Меня тогда поразили многие вещи. И эскалаторы, и раскрывающиеся автоматически двери вагонов, но больше всего - турникеты. Они были совсем не такие, как теперь. Это были никелированные крестовины, которые освобождались и поворачивались на четверть оборота, когда вы опускали жетон. Нечто подобное сейчас есть в Петербургском метро. По-видимому, они были очень неудачной конструкции и очень малоэффективны. Они работали очень медленно и не справлялись с наплывом пассажиров. Поэтому вскоре после открытия метро их сняли, и потом долгое время живые контролеры вручную отрывали часть бумажного билетика. Тогда еще работала одна единственная линия между «Сокольниками» и «Парком Культуры».

 

Квартира. Я родился и первые 44 года жизни (исключая время эвакуации из Москвы и нескольких лет жизни на Преображенке) прожил в одном и том же доме в Малом Гнездниковском переулке. Это был старый дом, в самом центре Москвы, в котором снимал квартиру еще мой дед Василий Дмитриевич Карчагин. Дом принадлежал винозаводчику Смирнову. Квартира эта была пяти - или шестикомнатной и очень просторной. Она устраивала деда потому, что жена его, Антонина Петровна, некогда была балериной, а в то время, когда дед снял эту квартиру, имела частную школу танцев и ей нужен был большой зал.

   Квартира была построена по коридорному принципу (см. план). В центре квартиры проходил коридор, а точнее, анфилада передних, из которых были двери во все комнаты. Кроме того, все комнаты соединялись дверями друг с другом так, что можно было, войдя в первую комнату, обойти все комнаты, ни разу не выходя в коридор.

   Изначально в квартире жила семья моего деда Василия Дмитриевича Карчагина. Он жил здесь с женой и тремя детьми – Володей (моим отцом), Галей и Юрой. В этой же квартире жила их единственная прислуга – кухарка и горничная Маша. С какого времени он там жил, я точно не знаю. Знаю лишь, что в 1899 году, когда родился мой отец, семья снимала другую квартиру, в Георгиевском переулке.

   Моя мама приехала в эту квартиру в 1920 году, когда вышла замуж за моего отца.

   После революции началось постепенное уплотнение квартиры. Как тогда было принято, начиналось это с самоуплотнеиия. Отец мой предложил поселиться в квартире своему приятелю Лихову – начинающему актеру. Он занял комнату для прислуги рядом с кухней. Впоследствии он женился на музыкальном педагоге Ксении Иосифовне Назаревич и у них родилась году в 28-м дочь Лерочка, с которой мы дружили. Она умерла вскоре после войны. Как далее шло заселение квартиры, я не знаю, но когда я родился, эта квартира уже была коммунальной. В ней уже жили 8 семей.

 

   Входную дверь нашей квартиры украшали девять кнопок электрических звонков. Это почему-то многих возмущало. В большинстве коммунальных квартир в то время на двери была одна кнопка и длинный список жильцов с указанием сколько звонков длинных или коротких надо давать тому или иному соседу. А сам звонок громкого боя помещали в каком-нибудь общественном месте. А у нас персональные звонки стояли в каждой комнате и можно было вернуться домой глубокой ночью, не беспокоя соседей.

 

   Долгое время состав квартиры был очень хороший. Соседи были приятными интеллигентными людьми. Очень дружили между собой. О многом говорит тот факт, что в квартире выпускалась по несколько раз в год своя стенная газета. Была своя детская самодеятельность. Да и взрослые часто по вечерам собирались вместе. Играли в карты, лото, устраивали совместные празднования по торжественным случаям.

   Мы занимали первую комнату. Вход в неё был из первой передней налево. Наша комната была кают-компанией. Чаще всего соседи собирались у нас. Мама была всегда негласным лидером в квартире. К ней ходили советоваться по любому вопросу.

У двери нашей комнаты в передней стоял громадный сундук. На этом сундуке любили сидеть все приходившие ко мне друзья, приятели и подруги. Это был молодёжный клуб. В этой же передней, рядом с дверью в стенном шкафу, в котором одно время была устроенная еще моим отцом фотолаборатория, висел телефон. И если сидящие на сундуке начинали вести себя слишком шумно, то говорящие по телефону на них цыкали.

 

   Начавшиеся в конце тридцатых годов репрессии затронули и нашу квартиру. В квартире были арестованы сначала два брата Веры Николаевны Рыжовой, а потом и её мать, Борис Александрович Смоляк, Юрий Александрович Фридман, а после войны - Тамара Сирота. Аресты проводились по ночам. Процедура была стандартной. Звонили в наш звонок. Мама шла открывать. Дворник, которого мама знала по голосу, говорил ей, что это проверка документов. Входили дяди из НКВД, обычно два или три, с дворником и его женой в качестве понятых, и начинали обходить все комнаты, проверяя документы, а в нужной им комнате предъявляли ордер на арест и до утра устраивали обыск. А во дворе уже стоял воронок.

  

   Атмосфера в нашей квартире испортилась лишь тогда, когда в результате обменов в ней появились новые жильцы. Это -  Потаповы и Чердаки. Но все это произошло много позже. А детство моё протекало в прекрасной атмосфере передовой коммунальной квартиры.

 

План квартиры № 31 по М. Гнездниковскому пер. д.9


   1-4: Передние и коридорчики. Жилые комнаты: 5 – здесь жили мы с мамой; 6 – Фрида Моисеевна с Тамарой; 7 – здесь жила тётка с Юрием Александровичем, в после её ареста комната была разгорожена и здесь же жил его отец, Сендер Хаимович (фотор). После выезда тёти Гали и Ю.А. в комнате жили Коньковы; 8 – Смоляк Борис Александрович и Зинаида Александровна; 9 – Рахиль Исааковна и её дочь Нина Александровна Райнель, и Саша Кушнир; 10 – Семья Рыжовых, а после их выезда – семья Альперович; 11 – Марушкины, а позже Потаповы; 12 – Здесь поочерёдно жили Лихов с женой и дочкой, Смолянские, Чердаки и Арефьевы. 13: Кухня. 14: Ванная комната. 15: Туалет. 16: Чулан. 17: Парадная лестница. 18: Чёрный ход.

   Примечание: Расположение мест общего пользования соответствует примерно довоенному времени. В начале 60-х годов в квартире был капитальный ремонт с частичной перестройкой. Был ликвидирован чёрный ход, и за счёт этой площади была расширена кухня, а рядом с ванной комнатой построены 2 туалета. Прежний туалет был присоединен к комнате 12. Перегородки в комнате 10 были поставлены после приезда в квартиру Альперовичей.

  Двор. Окна нашей комнаты выходили во двор. Двор был квадратный. В центре поначалу были садик, много сирени и несколько больших тополей. Теперь этот двор несколько изменился, но два или 3 тополя сохранились до сих пор. Наш флигель был трёхэтажным. Мы жили на втором этаже. Слева был трёхэтажный флигель, а сзади него высился десятиэтажный, громадный дом. Это первый московский небоскреб, построенный в 1912 году. Его называли домом Нирнзее.  Справа был пятиэтажный флигель. Некогда он был, как и остальные, трёхэтажным, но его, видимо, ещё до моего рождения, надстроили на 2 этажа. Этот флигель отделял двор от Гнездниковского переулка, а четырёхэтажный - от улицы Горького. Со стороны улицы Горького в этом доме была сапожная мастерская, на витрине которой стояла чёрная резиновая галоша с яркой красной подкладкой и размером в полтора-два метра, а на носке её стояла дамская туфелька на высоком каблуке размером не более десяти сантиметров. Ещё до войны этот дом был снесён, и на его месте был построен семиэтажный дом, в котором жило много популярных в то время актёров – Мартинсон, Любезнов, Русланова и другие.

   Рядом с нашим подъездом была арка, которая вела в другой двор сложной конфигурации, окружённый небольшими 1-2- этажными домами. Там же размещался красивый особняк, выходивший на переулок. В этом особняке в своё время жил винозаводчик Смирнов, которому и принадлежали все эти дома и у которого снимал квартиру мой дед.

   В хорошую погоду вся наша детская жизнь проходила во дворе. Там проходили все наши игры с мячом (штандер, простая и круговая лапта) и без мяча (двенадцать палочек, пряталки, казаки-разбойники). Вплоть до войны моими товарищами  по дворовым играм и закадычными друзьями были Вова Жигунов и Валя Ефремов. Они часто бывали и у нас дома.

   Входил в нашу компанию и Петька (Цветаев или Цветков – точно не помню), красивый, складный и ловкий мальчишка, который жил на заднем дворе. Он был из большой цыганской семьи, которая вся работала в цыганском театре «Ромэн». Театр помещался в полуподвальном помещении дома Нирнзее на Большом Гнездниковском переулке. Родители Петьки были актерами этого театра, возможно, входили в хор. Дедушка был в этом же театре швейцаром, а бабушка - уборщицей. Петька тоже плясал в театре и иногда во дворе демонстрировал нам свое искусство. В дальнейшем я его встречал, но какова его судьба я не знаю. Вряд ли он мог остаться актёром. Он был по-прежнему красив, но отрастил, как и его отец, фантастический живот.

   Жили во дворе брат и сестра - Слава и Галя Митюшины. Слава был хулиганистым парнем. Сильный и ловкий, он был грозой для всего двора. Его все побаивались. А Галя, курносая голубоглазая блондинка с золотистыми вьющимися кудрями, была очень тихой, робкой и стеснительной. Этакая Гретхен. Когда мы стали школьниками, я ей помогал с уроками. Их мать, Настя, еще до моего рождения была у мамы домработницей. Маму мою она обожала и меня очень любила, тем более, что когда-то она меня, правда недолго, нянчила.  Славка всегда меня защищал, и поэтому во дворе меня никто не решался обидеть.

   Странное это было время. Жили мы все довольно плохо, бедно. Но тем не менее домработницы были очень у многих, практически почти во всех семьях, где были дети. Родители работали очень много, а дети оставались с домработницами. Даже в нашей коммунальной квартире, где проживало 8 семей, в пяти из них были приходящие или живущие домработницы.

   Среди ребят во дворе был маленький по росту, но очень шустрый и заводной мальчонка Юлька Голос. Он был из очень многочисленной семьи Голосов, которые жили в правом флигеле нашего дома в полуподвале. В том же правом флигеле, но наверху, в надстройке, жил Элик Маргулис. Он /.../ учился неважно, но был непобедимым в масштабе нашего двора шахматистом. Его мама, Елена Эльконовна, была хорошо знакома с моей мамой. Они чуть ли не в одной гимназии учились. У Эльки был младший брат Павлик. Умный, хороший и воспитанный мальчонка.

 

   По странному совпадению в нашем же доме жили ещё некоторые мамины знакомые ещё по гимназии. Это были три сестры -  Надежда, Татьяна и Елена Битт, немки по происхождению. Их мать, Варвара Адольфовна, была во время войны выслана в Сибирь.


   У Татьяны Владимировны и ее мужа, Зотова Василия Николаевича, детей не было. Василий Николаевич был довольно крупным инженером – химиком. Он был награжден орденом Ленина, что в те времена было большой редкостью. У Надежды Владимировны была дочь Варя. Её дома звали Вавочкой. Это было совершенно изолированное от мира существо. Гуляющей во дворе её даже представить было невозможно. Она выходила на улицу только с мамой и, мне кажется, смертельно боялась всех людей. А Елена Владимировна, мне кажется, была не замужем. Все они жили в большой коммунальной квартире на нашем же этаже. А над нами, на третьем этаже, жила их двоюродная сестра, Васильева Наталия Павловна. У неё было двое детей - Володя и Лена. Они были на несколько лет старше меня. Их я очень любил, и они меня тоже.

   Среди жителей нашего двора нельзя не упомянуть приятельницу мамы, Анну Адамовну Адах. Она жила в нашем же флигеле, но вход в её квартиру на первом этаже был не из нашего подъезда, а из арки, которая вела в задний двор. Анна Адамовна была полькой, католичкой. Она была замужем за немцем Эрнестом Фоссом, но развелась с ним и жила в этой квартирке со своей свекровью Ольгой Филлиповной Фосс и дочерью Леной Фосс. Лена была лет на 7 старше меня. Она дружила с моим старшим братом. Когда началась война, Лена ушла на фронт и была медсестрой. Её бабушку, как немку, выслали в Сибирь, но она не доехала к месту назначения и умерла в дороге.

   Лена вернулась с фронта ещё до окончания войны. Её жизнь не сложилась. Как и многие вернувшиеся с фронта, она не сумела найти своё место в жизни /.../. Замужем она была не долго. У неё был сын Саша Адах. По настоянию Анны Адамовны он был крещён в католическую веру, и я был его крестным  отцом.

  Дача. Лето мы всегда проводили на даче. Мы снимали её в деревне Чёрная между станциями Нахабино и Гучково по Рижской дороге. (Замечу, что Рижский вокзал до войны почему-то назывался Виндавским.) Выбор этого места объяснялся тем, что муж маминой сестры Гали, Юрий Юрьевич Покровский, был в то время командиром отдельного маскировочного батальона, который располагался недалеко от деревни Чёрная. А мама с тетей Галей всегда были очень дружны, и лето мы всегда проводили вместе. Туда же, в деревню Чёрная, на лето переезжали и бабушка с дедушкой.

   Таким образом у нас летом была своя детская компания: Алька, мамин приёмный сын. Он был на 9 лет старше меня. Адик – старший сын тёти Гали и дяди Юры. Он был на пару лет моложе Альки. Затем шли я и Ленка, которая моложе меня на 3 года.

   Несмотря на разницу в возрасте мы чаще всего вместе проводили всё время, гуляли, ходили в лес и на речку. В то время мы увлекались всяческими летающими игрушками. У нас было громадное количество фанерных планеров, которые запускались с помощью рогаток или летали с помощью резиновых моторчиков. Скрученная резинка вращала пропеллер. Это позволяло модели набрать высоту и оттуда она планировала, пролетая иногда немалое расстояние. Были у нас и шёлковые маленькие парашюты, которые пружиной забрасывались подчас выше деревьев и потом медленно спускались. Адик делал модели и с бензиновыми моторчиками. Любили мы мастерить и воздушные змеи. Все эти летающие средства запускались с высокого берега речки, рядом с которой был и большой луг. А наши тогда ещё довольно молодые родители любили ложиться на травку этого высокого берега и скатываться с него к речке, быстро вращаясь с боку на бок. А мы при этом визжали от восторга.

   Жизнь в Чёрной была весёлой. По вечерам  собирались большие шумные компании. В основном это были офицеры маскировочного батальона. Некоторые из них жили с семьями на даче. Детей укладывали спать, чаще всего на даче Покровских, а взрослые на террасе или в саду выпивали за большим столом, заводили патефон, танцевали и развлекались как могли.

   У дяди Юры была верховая лошадь по имени Гроза. Иногда он приезжал на дачу верхом, и тогда всех детей по очереди  катали на этой лошади.

   В деревне Чёрной мы жили каждое лето. Во всяком случае, начиная от моего рождения и почти до самой войны. Наверное, году в сороковом дядю Юру перевели на преподавательскую работу в г. Пушкин (Царское Село) под Ленинградом, и наши дачные сезоны в Чёрной кончились. Правда, ещё одно лето я прожил на даче в деревне Чёрной. Но это было уже в 1952 году, когда я уже был женат и Ольге был год с небольшим.


  Школа. В сентябре 39 года мама повела меня в первый класс. Школа была на улице Станиславского в помещении бывшего Капцовского училища (не помню, реального или коммерческого). Это была школа № 131, а 135-й школы тогда ещё не было. Она только строилась на месте сломанной церкви в нашем переулке. Каждый день, идя в школу, я смотрел как идёт это строительство.

   Когда я пошел во второй класс, школа 135 уже начала функционировать, и хотя она была в двух шагах от дома, мама не стала меня в неё переводить, и я продолжал учиться в 131-й школе. Думаю, что существенную роль в этом решении сыграло то, что маме очень нравилась моя первая учительница – уже немолодая дама Надежда Павловна Санкова.  Она была очень доброй, простой и даже домашней, в отличие от учительницы параллельного класса Софьи Исааковны, которую мы очень боялись, хотя к нам она не имела никакого отношения. Но даже встретив ее в коридоре, мы старались на всякий случай куда-нибудь слинять.

   Надо отметить, что моя школьная жизнь резко разделилась на два периода. Довоенный период. Это первый и второй класс в 131-й школе. Тогда мы ещё учились с девочками. И после возвращения в Москву из эвакуации, в мужской школе №135 до её окончания.

   С некоторыми из моих одноклассников по первому и второму классу я встретился в старших классах школы и долгое время поддерживал какие-то отношения. В первую очередь к ним относятся Никита Бескин, с которым я очень дружил в старших классах, Гарик Кудрявцев, вместе с которым я окончил школу, Боря Захаровский, известный в округе хулиган, позже сидевший в тюрьме. Не знаю, за что именно. А уж когда я был студентом, я давал частные уроки математики его младшей сестре Галке. Позже я учился и с Юрой Золотухиным. Папа его был какой то важной шишкой в Кремле (комендантом или заместителем коменданта). Во всяком случае Юру иногда привозили в школу на какой то шикарной машине, и на ней же мы однажды в компании с Толей Шиповым ездили куда-то за город купаться.

   А вот из девочек, бывших моих одноклассниц, жизнь меня как-то не сталкивала, кроме Иры Гопиус, с которой я встречался и дружил и в студенческие годы, и позже, когда я был женат и она была замужем. Ира, как и Никита и Боря Захаровский, жили в доме Нирнзее, где и потом жили многие мои одноклассники по уже 135-й школе.

   Моей соседкой по парте была Тамара Кравченко, девочка из богатой по тем временам семьи. Папа её был летчиком и чуть ли не Героем Советского Союза. В то время школьники форму ещё не носили. Тамара одевалась в красивые, явно заграничные, кофточки и приносила с собой на завтрак апельсины, мандарины или бананы, в то время, как остальным родители давали в лучшем случае яблоко, а чаще 10 копеек для покупки в буфете чая и булочки с кремом. Завтраком своим она, будучи, как мне кажется, ко мне неравнодушной, старалась со мной поделиться.

   Отличницами в классе были Зоря Вихерева, высокая девочка с длинными косами и большими чёрными  глазами, и полная ей противоположность – рыженькая, бесцветная, с мелкими чертами лица Ира Гопиус. Я и Тамара тоже были отличниками, но не такими «круглыми». Если я вполне был хорошо подготовлен к школе, то с рисованием или чистописанием у меня всегда были проблемы.

   В целом класс был сильный. Среди девчонок отстающих не было. Хорошо учились и тихоня Нина Зернова, и похожая на обезьянку бойкая Надя Московская, и очень весёлый и живой мальчик Игорь Минутка. А проблемы с учебой были только у нескольких мальчиков. Один из них, Вова Курятников, как мне теперь кажется, был из неблагополучной семьи. Он был тихий и болезненный, плохо говорил и слегка заикался.

   Очень большие проблемы со здоровьем были у Юры Егорова. С этим мальчиком я дружил. Мама моя была хорошо знакома с его родителями, и мы бывали у них в доме. Папа его был метростроевцем, а мама, Дина Владимировна, очень приятная и общительная женщина, много занималась Юрой и его здоровьем. У Юры с детства была какая то серьёзная болезнь сердца. Он был полноватый и малоподвижный увалень. Он очень любил читать и много читал, увлекался, и очень серьезно, коллекционированием марок. В доме их часто бывали музыкальные вечера. В числе их знакомых были известные музыканты, и там часто устраивались детские музыкальные концерты. Хорошо помню только Марину Козолупову, которая у них ещё девочкой играла на виолончели, и маленького скрипача Игоря Безродного. Увы, судьба этой семьи очень печальна. Юра много болел, а потом, когда он уже был в классе пятом или шестом, он повесился. Дина Владимировна повредилась в уме, и потом я её иногда видел на улице Горького опустившейся, очень плохо одетой и с блуждающим взглядом.

   В школе часто устраивались какие-то детские праздники, мы часто ходили на спектакли детских театров. Был у нас кружок ритмики и хореографии. Им руководила Некрасова, хорошая знакомая моей тётки Галины Васильевны, которая тоже была детским хореографом. Я в этом кружке принимал живое участие и на детских утренниках танцевал танец «Тройка». В нём я исполнял роль кучера, а лошадками были Зоря, Ира и Тамара. Мама сделала мне замечательный кучерской костюм – круглая шапка с пером, подпоясанная красная рубаха, шаровары и сапоги, сшитые из чёрной ткани.

   Однажды мама пришла за мной в школу, а нянечка в гардеробе сказала, что первые и вторые классы - в актовом зале, потому что «к ним писатель приехал какой-то… Чехов, кажется». В этот день у нас был Корней Чуковский, который читал нам только что написанного «Бибигона», которого Чуковский посвятил своей внучке Леночке.  Леночка училась в параллельном классе. Тогда мы с ней были мало знакомы, но позже, уже студентами, встречались неоднократно на днях рождения у моего друга Яши Нехлина, с которым Лена Чуковская училась в одной группе на химфаке МГУ.

   Когда я учился в первом классе, мама меня провожала в школу и встречала после уроков. А во втором классе я ходил в школу уже сам. И не только в школу. В то время моя тётка, Галина Васильевна, жила в нашей же квартире. Работала она в городском доме пионеров на улице Стопани (около метро Кировская, теперь Чистые Пруды). Она давала мне билеты на разные концерты, спектакли и праздники Дома Пионеров. Я приглашал девочку из нашего двора Нору Истомину, которая мне очень нравилась, и с ней ездил в Дом Пионеров. У Норы был брат Вальтер – тоже участник наших дворовых игр.

 

   В том доме нашего двора, который выходил на улицу Горького, помещался клуб имени Калинина. В этом клубе часто играл театр Образцова, который тогда ещё не имел собственного помещения. Вот в этот театр я тоже ходил очень часто - иногда с мамой, а иногда вполне самостоятельно. Я помню, как меня потряс первый спектакль, который я у них видел. Это была Чеховская «Каштанка». Меня поразили не только куклы, но и очень натуральные декорации. В первой сцене, когда первый хозяин Каштанки строгает доску, из его рубанка вылетали настоящие стружки.

   В дальнейшем мама познакомилась ближе с этим театром и даже подрабатывала в нём, делая для театра макеты и даже кукол.


  Малая родина. Модное теперь понятие «малая родина» - это не Москва. Она слишком велика для того, чтобы быть малой. Пожалуй, это пространство, ограниченное улицей Горького, Тверским бульваром, улицей Герцена, Охотным Рядом, и включающее все переулки, там находящиеся. Замечу, что я использую те названия, которые официально носили эти места. Однако любопытно и поразительно, насколько инерционны наши память и сознание. Ведь мало кто из жителей нашего дома тогда говорил об улице Горького или Герцена. Все называли их Тверской и Никитской. А сейчас, когда им вернули родные имена, молодежь часто вспоминает революционного демократа и пролетарского писателя, скорее всего не очень представляя, кто они такие.

   До войны вся моя жизнь протекала в этом небольшом пространстве. Здесь я родился в роддоме № 4 на улице Станиславского. Здесь были наш дом, наш двор, моя школа и здесь же жили мои бабушка и дедушка. У них мы бывали чуть ли не ежедневно. Они жили на улице Станиславского, в доме, который выходил также и на улицу Герцена и на Тверской бульвар. Дома этого уже нет. На его месте было выстроено здание ТАСС.

   Больше всего с тех пор изменилась улица Горького. Я помню её, когда она была существенно уже. В первую очередь была перестроена её левая сторона (если смотреть в центр) от Охотного ряда и до Советской (теперь Тверской) площади. Далеко не все старые дома, которые там были, сносились. Тогда было очень модно передвигать их внутрь квартала. Об этой технологии трубили все газеты, и много зрителей собиралось около этих домов, чтобы посмотреть, как это происходит. Главным было то, что ни жителей, ни сотрудников организаций, которые размещались в этих домах, не выселяли. Все коммуникации продолжали функционировать. Под домом вырывался котлован и в него помещали громадные валы – катки, и дом тянули лебедками со скоростью, думаю, доли метра в час. Вся процедура занимала несколько суток.

   Первым был передвинут дом с башенками, в котором был магазин «Художник» и в который мы с мамой часто ходили за кистями и масляными красками. Мама была постоянной покупательницей, и меня тоже знали все продавщицы этого магазина. Они дарили мне пустые картонные коробки с перегородочками из-под масляных красок. В них я хранил оловянных солдатиков, которых у меня было видимо-невидимо.

   При передвижке домов их иногда ещё и поворачивали на девяносто градусов. Так, если я не ошибаюсь, поступили с домом, который был напротив Рербергского Центрального Телеграфа через улицу Огарёва и с глазной больницей (но это уже выше по Горького - между Пушкинской и Маяковской). А самое интересное произошло с Моссоветом (бывший дом московского генерал-губернатора). Это здание было двухэтажным. Оно выглядело точно так, как два верхних этажа нынешнего пятиэтажного здания мэрии.

   Затем перестройке подверглась правая сторона улицы от Пушкинской площади до Моссовета, включая и наш дом (флигель, выходящий на улицу).  Здесь все старые дома взрывали. Делалось это по ночам. Точнее, ранней ночью или поздним вечером. Обставлялось это следующим образом. Жильцов ближайших домов предупреждали о взрыве заранее. Детей предлагали уводить в другие дома. Когда взрывали наш дом, я ночевал у бабушки. Все соседи выходили на Тверской бульвар, оставляя в каждой квартире по несколько человек в качестве дежурных. Они должны были непосредственно перед взрывом открыть все окна (чтобы стекла не вылетели), а сразу же после взрыва их закрыть, чтобы не очень много пыли осело в комнатах. Такой дежурной по нашей квартире была мама с кем-то из соседей.

   Когда утром меня мама привела домой, всё в комнате было покрыто толстым слоем пыли, а прямо из окон была видна улица Горького. На огороженном участке с руинами взорванного дома два гусеничных трактора пытались повалить печную трубу высотой в четыре этажа, зацепив ее канатами.

   Последней реконструировалась правая сторона улицы Горького от Моссовета до Телеграфа. Работы эти были прерваны или задержаны войной, и на месте сломанных домов долгое время был пустырь, поросший травой. При этом тротуар этой стороны улицы был почти горизонтальным, хотя мостовая шла вниз. Обычная высота тротуара после Брюсова переулка постепенно возрастала и при подходе к Телеграфу была уже выше человеческого роста, и на улицу Огарёва надо было уже спускаться по лестнице. Дом на углу улицы Огарёва и Горького с цоколем из карельского гранита строился в самом конце войны. Говорили, что гранит этот привезён был из Берлина, куда его вывезли из Карелии немцы для строительства памятника победы.

   Может быть, не такие кардинальные, но всё же происходили изменения и в других частях моей «малой родины». С Тверского бульвара на Пушкинскую площадь передвинули памятник Пушкину, повернув его к тому же на 180 градусов. На старой фотографии памятник Пушкину стоит рядом с домом редакции «Известий», виден дом Фамусова, на углу с улицей Горького виден кинотеатр «Центральный», а перед строящимся новым домом, где теперь помещается МакДональдс, находится квартал трехэтажных домов. Теперь на их месте сквер, а ранее в этом квартале со стороны бульвара помещался кинотеатр «Новости дня», где шли короткометражные хроникальные и научно-популярные фильмы, а со стороны площади в нём были лучшая в Москве аптека и знаменитый пивной бар.

   В Шведском тупике, вблизи Тверского бульвара, начали строительство нового цирка. Стройка эта продолжалась не один десяток лет. Громадное круглое здание стояло недостроенным и заброшенным всю войну, неоднократно горело, за что местные жители называли его «погорелый театр». Шли годы, менялись проекты продолжения стройки. Одно время говорили, что это будет новое здание то ли театра Станиславского, то ли Немировича–Данченко.  Наконец его достроили, и оно стало МХАТ’ом имени Горького.

   Совсем вблизи нашего дома сломали две церкви. На месте одной из них выстроили школу 135, а другая, располагавшаяся между Большим Гнездниковским переулком и Тверским бульваром, была снесена при строительстве дома на углу, в котором позже были магазин «Армения» и студия Коненкова, но всё это несравнимо со скоростью изменений, которые происходят в этом районе сейчас.

НАЧАЛО                                                                           ГЛАВА 1.2 >