Родственники

 

   Тётя Галя.  Мамина сестра Галя старше мамы на полтора года. Она родилась в марте 1895-го года. Сёстры были очень дружны всю свою жизнь. Галю отдали в гимназию на год позже, чтобы девочки учились вместе. Они вместе поступили на юридический факультет Университета и, когда мама заболела, вместе из него ушли и потом поступили в Строгоновское училище. Одновременно в Крыму начали работать.

   Но Галя работала недолго. Примерно в 20-м году она вышла замуж за Юрия Юрьевича Покровского, командира Красной Армии, и с тех пор больше не работала, а занималась только детьми и домашним хозяйством. У них было двое детей – Андрей и Елена (дома их звали Адик и Лена). Старший, Адик, родился году в 25-м, а Ленка - в 34-м году. Адик был любимцем тёти Гали, а Ленка – отца.

   Жили они в Москве, в Тёплом переулке, в старом двухэтажном деревянном доме, в котором у них было 2 комнаты – редкость по тем временам. Я не помню, была ли это отдельная квартира, но если это была коммунальная квартира, то небольшая.

 

   К тёте Гале мы ездили почему-то на трамвае, хотя метро «Парк культуры» было недалеко от них. Это была очень долгая поездка, как мне тогда казалось. Чаще мы встречались с ними у бабушки в Леонтьевском переулке. Мне кажется, что у неё они бывали каждое воскресенье.

 

   В 1939-м или 1940-м году дядю Юру перевели на работу в г.Пушкин под Ленинград. Когда началась война, они были эвакуированы в г.Кострому. Оттуда Адик ушёл добровольцем на фронт; дядя Юра тоже был на фронте. В Костроме были лишь тётя Галя с Ленкой. Там им досталось нелегко, но вскоре дядю Юру перевели на работу в Главный штаб инженерных войск, и они вернулись в Москву. От штаба они получили квартиру в Вузовском переулке.

 

   В 1943-м или 44-м году Адик погиб на фронте. Его смерть сломила тётю Галю. Она сразу постарела на много лет, замкнулась в себе и с тех пор практически не выходила из дома.

   В конце войны для работников Главного штаба инженерных войск силами пленных немцев были выстроены коттеджи недалеко от станции «Отдых» Казанской ж.д., и они переехали в один из коттеджей.

 

   В самом конце 40-х годов дядю Юру назначили командиром отдельного инженерного полка в Нахабине. Там тётя Галя прожила до самой своей смерти. Она пережила Юрия Юрьевича, умершего в феврале 1976-го года, лет на 5. 

   Покровский Ю.Ю.   Юрий Юрьевич Покровский родился в октябре 1899-го года в дворянской семье. Отец его был преуспевающим адвокатом. Он был прямым потомком основателя первого профессионального русского театра в г.Ярославле, Фёдора Волкова. Во всяком случае в один из юбилеев Волкова он в этом качестве был приглашён в Ярославль на торжества.

   Мать его была светской дамой, которая много времени уделяла приёмам, которые она устраивала в своём доме в Дегтярном переулке, и мало обращала внимания на своих детей – Юру и Лёву. По рассказам самого Ю.Ю. Покровского, её забота о детях выражалась в том, что за столом, в присутствии многих гостей она говорила: «Пожалуйста, не наливайте детям водки. Налейте им коньячку». Дети учились в престижной в то время 4-й гимназии братьев Медведниковых, в Арбатских переулках.

 

   Когда началась война с Германией 1914-го года, отец ушёл на фронт. Он был офицером запаса в довольно высоком чине и во время войны командовал артиллерийским дивизионом. Семиклассник Юра бежал из Москвы на фронт, нашел там своего отца и служил в его дивизионе конным разведчиком. Когда произошла революция, он продолжал воевать на стороне красных, но так как у него уже был военный опыт, он стал командиром и до конца жизни служил в армии.

   В период Гражданской войны он решил вступить в партию, но из-за дворянского происхождения его в партию не приняли. Он смертельно обиделся, и в дальнейшем, когда он уже сделал серьёзную карьеру и стал в своей области крупным специалистом, на все предложения вступить в партию отвечал отказом, прекрасно понимая, что это будет всегда тормозом в его карьере.

   Возможно, это обстоятельство спасло ему жизнь. После окончания Гражданской войны он окончил Высшие курсы военной маскировки. Сразу же после его выпуска эти курсы прекратили своё существование, потому что всё руководство курсов и большая часть преподавательского  состава были арестованы. Начиналась чистка армии. В большей степени при этом пострадали члены партии и старшие офицеры. Незадолго до войны началась ещё одна и более страшная чистка армии. Покровский и здесь ухитрился избежать ареста. Однако, когда всему личному составу приказано было сдать в отделы кадров автобиографии, он написал свою биографию в стихах, в десяти главах, онегинской строфой. Начиналась эта биография словами: «Я родился в семье юриста…»; а далее в первой главе этой биографии описывалось время, когда герой был настолько мал, что без одежды мужской и женский пол не различал. И далее - в том же духе, но с указанием всех мест службы и всей выполняемой работы. За это произведение «герою» на несколько лет было отсрочено присвоение очередного воинского звания. Однако и в этот раз он уцелел.

 

   Сколько я его помню, он командовал отдельным маскировочным батальоном под Москвой, в Нахабине. Одновременно он был сотрудником Научно-исследовательского института инженерных войск - там же, в Нахабине. Незадолго до войны его перевели в г. Пушкин преподавателем на курсы усовершенствования командного состава инженерных войск. Там он и встретил войну. Начал войну он майором, а кончил полковником. Генералом он стать не мог в силу своей беспартийности.

   У него была очень редкая военная специальность – маскировка. В период войны он руководил несколькими крупными операциями по имитации сосредоточения войск очень небольшими силами. Например, перед Зубцовской операцией ему удалось с помощью одной сапёрной роты создать у противника впечатление о сосредоточении танкового корпуса совсем не там, где он на самом деле скрытно сосредотачивался. За эту операцию он получил второй орден Боевого Красного Знамени, а после войны он написал об этом книгу.

   На ряде фронтов он испытывал новую разработанную панорамную камеру, позволявшую снимать укрепления противника.

   После войны он командовал отдельным испытательным сапёрным полком там же, в Нахабине. В его полку (а раньше - в маскировочном батальоне) проходили военные сборы студенты архитектурного института – единственного  в СССР учебного заведения, в котором воинской специальностью студентов была военная маскировка.

 

   Дядя Юра был исключительно лёгким, весёлым, общительным и остроумным человеком. Он неплохо рисовал. Его картины с батальными сценами не раз бывали на выставках в ЦДКА. Он был очень музыкальным. Никогда и нигде не учась музыке, он очень прилично играл на многих музыкальных инструментах – гитаре, аккордеоне, рояле. Неплохо пел под гитару. Репертуар его подчас был фривольного содержания.

   Он очень дружил с моей мамой, и мама его очень любила, хотя несколько критично относилась к его легкомыслию, называя его «шансонеткой». Он часто приезжал из Нахабина, чтобы с мамой сходить в оперетту, на концерт Утёсова или Рознера, которых он обожал, или просто в ресторан.

 

   В отставку дядя Юра вышел в чине полковника. Остался жить в Нахабине и преподавал на военной кафедре Московского архитектурного института маскировку, а в Нахабинской средней школе – рисование.

   В феврале 1976-го года он умер и был похоронен с воинскими почестями на Нахабинском кладбище. 

   Дядя Миша. Михаил Валентинович Шаланин - это брат моей мамы. Он старше её лет на 5-6.  Он окончил юридический факультет Московского университета. Женился он рано, чуть ли не будучи студентом. Его жена, Мария Васильевна, была старше его на десять лет. Она была замужем за каким-то очень богатым фабрикантом и, говорят, что в молодости была необыкновенно красива. Я этого никогда не находил, возможно потому, что мы с ней испытывали всегда взаимную неприязнь. Дядя Миша фактически отбил её у мужа, и это шокировало его родителей. Теперь я понимаю, что это и было причиной напряжённых отношений дяди Миши с родителями и сёстрами.

   Мария Васильевна - дама властная, а дядя Миша, человек достаточно безвольный, был целиком у неё под каблуком. Детей у них не было. Мария Васильевна никогда не скрывала, что детей она не любит и иметь их не хочет. Жили они всегда достаточно обеспечено. У них была отдельная квартира на Новокузнецкой улице, большая хорошая дача на берегу реки Пахры, вблизи станции «Горки ленинские». Это, по тамошним временам, была большая редкость. Потом, уже много после войны, дядя Миша обменял свою дачу на дачу вблизи Пушкина.

 

   Родители дяди Миши жили очень скромно. И то, что дядя Миша не оказывал им никакой помощи, страшно возмущало мужа тёти Гали, дядю Юру Покровского. В своё время дядя Юра написал дяде Мише резкое письмо, и отношения дяди  Миши с Покровскими прекратились навсегда. Только после смерти деда дядя Миша стал посылать бабушке какие-то деньги.

 

   Мы с мамой бывали у дяди Миши крайне редко и, думаю, это было связано с какими-то делами мамы с дядей Мишей. Правда, во время войны мы около месяца жили на его даче. Дядя Миша всё время работал юрисконсультом в каких-то учреждениях или министерствах.

 

   Однажды мы с Наташей, когда жили на даче в Клязьме, посетили дядю Мишу на его даче в Пушкине. Мария Васильевна уже неважно соображала. Путала меня с моим отцом. После этой нашей встречи я несколько раз говорил с дядей Мишей по телефону и один раз был у него после смерти Марии Васильевны. 

 

   Тётя Галя Карчагина. Год рождения сестры моего отца, Галины Васильевны Карчагиной, всегда был большой семейной тайной и горячо обсуждался всеми родственниками и знакомыми. Тётка всем говорила, что она 1907-го года рождения. А то, что в паспорте стоял 1904-й год, тётка объясняла следующей легендой. Дескать для выезда за границу с первым мужем ей надо было устраиваться на работу в посольство, а её не брали, потому, что ей не было 21 года, и тогда в паспорте год рождения был подделан с 7-го на 4-ый. Истина выяснилась, когда по просьбе тётки я должен был восстановить её метрику. Это была долгая процедура, связанная с рассылкой семнадцати заявлений во все районные ЗАГСы Москвы и поиском метрики по церковно-приходским книгам. Из 16-ти ЗАГСов пришли отрицательные ответы, а несколько позже из семнадцатого ЗАГСа пришла копия метрики с указанием на 1904-й год.

 

   Ещё в детстве она помогала матери в школе танцев, а потом поступила в балетную школу Большого театра и окончила её в один год с такими известными мастерами балета, как Михаил Габович, Асаф Месерер и Игорь Моисеев. С последним она поддерживала дружеские связи многие годы. Ещё до войны я помню, как Игорь Моисеев приходил к нам в квартиру, и, выпив водочки, он с Фридманом, повязав платочки, танцевал женскую партию польки-пчёлки, а тётка с Ирмой Пензо, её приятельницей, танцевали за кавалеров. Во время её учебы приезжала в Россию Айседора Дункан. Она знакомилась с ученицами школы Большого театра и приглашала их к себе. Тётка рассказывала нам о встречах с ней и Есениным и, в частности, о том, как он не лучшим образом использовал её незнание русского языка.

   По окончании хореографического училища в Большом театре тётка танцевала не долго. Она вышла замуж за дипломата. Фамилии её мужа я не знаю, звали его Дмитрий.  Он был родственником генерала Краснова и баронессы фон Мекк. Они уехали за границу. Тётка работала секретарём и машинисткой в посольствах в Париже и Вене. Там она познакомилась с Луначарским, Розенель, Иоффе, и много о них рассказывала в старости. От этого брака у тётки была дочь, которая умерла в младенческом возрасте. Через несколько лет она развелась с Дмитрием и вернулась в Москву. Это её спасло, потому что вскоре Дмитрий был арестован и расстрелян.

 

   В Москве тётка устроилась на работу секретарём-машинисткой в а/о «Интурист», где  познакомилась с Юрием Александровичем Фридманом, который был тогда директором Интуриста. Вскоре они поженились и уехали работать на Дальний Восток. Когда они через пару лет вернулись в Москву, у Юрия Александровича началась трудная полоса. Осенью 1939-го года он был арестован и просидел 17 лет. Тётя Галя после первого свидания с ним, по его настоянию, развелась с ним. В противном случае она могла быть с большой вероятностью тоже арестована.

   С этого времени тётя Галя начала работать детским педагогом-хореографом. Сначала она работала в Кировском и Городском домах пионеров, а позже создала большой детский хореографический ансамбль во Дворце культуры ЗИЛа и много лет им руководила очень успешно. Из её ансамбля многие дети переходили в ансамбль Игоря Моисеева и в хореографическое училище Большого театра. Она дружила и сотрудничала с композитором Борисом Фоминым, и он писал музыку для детских балетов, которые она ставила в ЗИЛе.

 

   В 1956-м году вернулся Юрий Александрович Фридман. Он был полностью реабилитирован и получил персональную пенсию союзного значения, которая давала ему немало льгот. Жизнь у них стала налаживаться.

   Юрий был тесно связан с итальянскими коммунистами и писал книги по истории итальянской компартии. Несколько раз ездил в Италию и один, и вместе с тётей Галей. Он получил квартиру сначала в доме Нирнзее, а потом на улице Заморёнова.

   На старости лет, когда им стало трудно подниматься в свою квартиру на 5-м этаже без лифта, они просили её обменять, и им дали однокомнатную квартиру на улице Лобанова.

   В первые годы на этой квартире часто бывали интересные люди. Приходили друзья Юрия – итальянцы и товарищи по несчастью, сидевшие вместе с ним в тюрьмах и лагерях. Приходили тёткины бывшие коллеги и ученики: Толя Трифонов, Люда Шейнкоп с мужем Исааком Михайловичем, её ученица Катя с мужем космонавтом Серебровым, её племянники Дима и Лёля с жёнами и мы с Наташей.

 

   Тётка пережила Юрия на несколько лет и умерла в больнице в январе 1989-го года.

 

   Фридман Ю.А.  О жизни Юрия Александровича Фридмана можно написать целую книгу, и она будет читаться как захватывающий детектив. Я на это не способен, а людей, хорошо знающих его жизнь, боюсь, осталось не так много.

   Юрий Александрович родился в бедной еврейской семье в 1899-м году в Варшаве. Его отец, Сендер Хаимович, был, кажется, портным. В семье было много детей. Однако Юрию удалось закончить гимназию, поступить в Варшавский университет, закончить который не получилось. Студентом он начал заниматься нелегальной революционной деятельностью. Был организатором и секретарём польской подпольной молодёжной коммунистической организации. И когда был предупрежден товарищами о надвигающемся аресте, бежал в Германию, а затем  в Италию.

   В Италии вместе с будущими Генеральными секретарями итальянской компартии Луиджи Лонго и Пальмиро Тольятти занимался революционной пропагандой среди рабочих на заводах ФИАТ в Турине. Был знаком и дружен с организатором международного рабочего движения Вилли Мюнценбергом и с одним из организаторов итальянской компартии Франческо Мизиано. Вся семья Мизиано впоследствии эмигрировала в СССР, и его дочери, Каролина (Лина) и Арнелла (Нелла), жили в Москве со статусом политэмигрантов. Они дружили с Юрием Александровичем и часто у него бывали. А сын Гуальтиеро (Вальтер) Мизиано был одно время очень популярным эстрадным певцом.

   У Юрия Александровича так сложилась жизнь, что с молодых лет он владел многими языками. Родными языками он считал русский, польский и еврейский. Хорошо знал основные европейские языки, а итальянский знал как родной. Во всяком случае итальянцы считали его итальянцем. Он свободно переводил с чешского и некоторых скандинавских языков, а позже изучил некоторые восточные языки.

   В 1919-м или 1920-м году Юрий Александрович приехал в СССР в качестве переводчика, сопровождавшего экспедиционный корпус, застрявший в Европе во время первой мировой войны, и с тех пор постоянно жил в СССР. Вначале Дзержинский приставил его в качестве личного переводчика к Кларе Цеткин, которая в это время жила в Москве в особняке в Брюсовом переулке. Там он встречался с Лениным, который дружил с Кларой и временами её посещал. Там, в Брюсовом, Ленин иногда играл с ним в шахматы. Уже в глубокой старости Юрий Александрович рассказывал об этих встречах мне и Наташе.

 

   Однажды он рассказал нам о чаепитии, в котором участвовали Клара, Ленин, он и охранник Ленина. Клара говорила Ленину о том, что он правильно сделал, поменяв все старые названия и должности: министров на наркомы, послов на полпредов, генералов и офицеров на командиров и т.п. Ленин же заметил, что это не он один придумал, и назвал в качестве авторов идеи и Чичерина, и Луначарского, и сказал Кларе: «Если старые названия вновь появятся, знай, что революция кончилась».

   Вспомнил об этом разговоре Юрий, когда, сидя в лагере во время войны, узнал, что в армии ввели погоны и все старые воинские звания. Но никогда никому об этом разговоре не говорил, потому что других свидетелей этого разговора не было. И вдруг однажды, году в 63-ем, когда он был в поликлинике для персональных пенсионеров, его окликнул какой-то старик. Оказалось, что это тот самый охранник Ленина, который был у Клары Цеткин. Они обменялись телефонами. А позже Юрий написал письмо Хрущёву, где изложил этот разговор Ленина и Цеткин, и предложил этому охраннику подписать его. Тот согласился, и они отправили его. Спустя несколько месяцев Юрию позвонили и сказали, что его приглашает на прием Суслов, который тогда был главным идеологом. Суслов сказал ему, что его письмо обсуждалось, и Хрущёвым принято решение: к пятидесятилетию советской власти восстановить некоторые названия времён Ленина. Но этому не суждено было сбыться, т.к. в октябре 64-го года Хрущёва «маненечко того».

 

   Позже, по рекомендации Дзержинского, он начал работать в иностранном отделе ЧК. Работа разведчика для него облегчалась его тесными связями с руководством итальянской компартии. В свою очередь итальянские коммунисты в то время имели большой вес в обществе. Жил он с фальшивыми документами и успешно делал карьеру. Был лично знаком с Муссолини, который тогда был премьером, и даже получил от него назначение консулом в Москве. Затем он нелегально работал в Турции, был там владельцем фотосалона с документами гражданина Чехословакии. Попал в тюрьму и бежал из неё. Вернулся в СССР, но в дальнейшем опять работал за границей, но уже вполне легально. Был директором Берлинского отделения Межрабпом-фильма.

    По возвращении в СССР был назначен директором акционерного общества «Интурист». Тогда он познакомился с моей тёткой Галиной Васильевной Карчагиной и женился на ней. Это был его второй брак. От первого брака у него есть дочь Ира, которая немного старше меня. Некоторое время он вместе с тёткой провёл на Дальнем Востоке, где занимался организацией отделений Интуриста. В это время был арестован и расстрелян его родной брат Феликс, который вместе с отцом тоже приехал в СССР из Польши. В 1938-м году вернувшийся в Москву Юрий Александрович был исключён из партии и, естественно, потерял работу. Однако довольно скоро был восстановлен в партии и начал работать лектором ЦК по международным вопросам.

   Осенью 1939-го года он был арестован ночью в нашей коммунальной квартире. Обыск продолжался всю ночь, а утром его увезли на 17 лет. Судила Юрия не тройка, а суд. Как правило политических судили по упрощённой процедуре, а такое вдруг изменение было, вероятно, связано с тем, что незадолго до ареста Юрия был расстрелян нарком Ежов и его сменил Берия. Юрия обвинили в шпионаже в пользу Англии. Тут произошёл скандал. Главный свидетель обвинения, арестованный ранее бывший сотрудник Интуриста, вдруг заявил, что его показания против Юрия были выбиты пытками. Суд устроил перерыв, а потом, уже без свидетелей обвинил Юрия в шпионаже в пользу Германии и Италии и дал ему 15 лет. Два года ему добавили уже в лагерях.

 

   На свободу он вышел не потому, что был реабилитирован, а потому, что срок кончился. Поэтому в Москву он вернуться не мог, а уехал в Джезказган, где в это время работал мой отец. Уже оттуда он писал заявления о реабилитации и получил её с восстановлением во всех правах и восстановлением в партии. Тут произошла анекдотичная история. Оказывается, после ареста его забыли исключить из партии. Поэтому ему лишь пришлось заплатить за 17 лет партийные взносы по минимальной ставке, как безработному. А позже ему даже дали серебряный значок «Ветеран партии» за пятидесятилетний стаж в партии.

 

   Всех нас поражали его бодрость и оптимизм. Он искренне верил, что со смертью Сталина, которого он ненавидел, кончились все трудности нашей жизни. К нему часто приходили его товарищи по лагерям. Среди них были очень интересные люди. В частности, его товарищами по бараку были генерал Клебер, бывший главнокомандующий интернациональными бригадами испанской республиканской армией, и его брат. Генерал был убит в лагере уголовниками, а брат его вышел на свободу и часто бывал у Юрия. Генерала арестовали прямо во время войны в Испании, вызвав для этого в Кремль на совещание.

 

   В Москве Юрий занялся литературным трудом. В это время итальянская компартия решила издать многотомный труд по истории итальянской компартии, и Юрий был включён в состав авторов этой книги. Юрий был связан с Италией очень тесно через семейство Мизиано, а также через корреспондентов итальянских коммунистических и социалистических газет, которые бывали у него очень часто. Для сбора материалов он ездил в командировку в Италию. Вернулся полон радужными планами. Там он повидал многих старых друзей и восстановил старые связи со многими итальянцами.

   Юрий Александрович поддерживал тесные контакты с жившими в Москве итальянцами. К нему часто приходили сёстры Лина и Орнелла Мизиано. Дружил он с корреспондентом газеты «Унита» Джузеппе Бофа, который часто бывал у него со своей женой Лаурой. Бывала у него и писательница и специалист по итальянской культуре Цецилия Кин – вдова писателя и драматурга Виктора Кина.

 

   Но постепенно его настроение стало меняться. Многие его друзья и знакомые, такие как генерал Пётр Григоренко, братья Рой и Жорес Медведевы сначала начали испытывать трудности и притеснения, а потом и прямые репрессии. Вторая поездка в Италию, куда он был приглашён вместе с тёткой на отдых, состоялась не без трудностей. В то время для поездки за границу требовалось разрешение специальной комиссии при райкоме партии, состоящей в основном из старых партийцев. Такие комиссии в народе назывались «народные мстители». Так вот эта комиссия не дала им разрешение на выезд. И выпустили их только после письма Луиджи Лонго нашему партийному руководству.

 

   Как персональный пенсионер союзного значения он имел право на ежегодную путёвку в санаторий. Для получения путёвок он был прикреплен к Госплану СССР. Однажды его не пустили в здание Госплана, мотивируя это тем, что он был репрессирован. На вопрос «откуда вы это знаете?» начальник охраны объяснил, что это видно по серии его паспорта. Возмущённый дядька написал письмо в ЦК партии, и ему тут же предложили обменять паспорт, но он отказался, пока не будут обменены паспорта у всех репрессированных. Эти и другие факты привели его к глубокому разочарованию и к тяжёлой депрессии. Он даже пытался покончить жизнь самоубийством, вскрыв себе вены, но его успели спасти. С тех пор дядька начал много болеть. Он часто лежал в 60-й больнице на Шоссе Энтузиастов. В этой больнице 25 ноября 1985-го года он умер. 

   Юра Карчагин. Это младший брат моего отца. Юра родился в 1912-м году. Он был очень поздним ребёнком. Учился он, кажется, неважно. Во всяком случае высшего образования у него не было. Возможно, под влиянием отца Юра увлёкался техникой, главным образом радиотехникой. Он рано женился. Его жена, Рая Фельдман, была очень красивой женщиной. Сам Юра был очень высоким, крепким, красивым и спортивным человеком. Возможно, эти качества, а может быть, родственные связи Раи, позволили ему найти работу охранника в НКВД. Одно время он был телохранителем Горького, но после его таинственной смерти вся его охрана, включая Юру, была уволена. Позже Юра занимался практической радиотехникой. Он принимал участие в организации трансляции боя часов на Спасской башне Кремля.

   Жизнь его с Раей была отнюдь не безоблачной. У них было двое детей: Алексей (которого все называли Лелька) 1934-го года и Дмитрий (Дима) 1938-го года рождения. Рая особенно детьми не занималась. У неё всегда была куча поклонников, которые занимали её мысли в большей степени, чем дети. Дети были устроены. Лельку взяли в Суворовское училище, а Димку - в ремесленное.

 

   С начала войны Юра был на фронте. Он воевал на Волховском и Ленинградском фронтах, сидел в сырых окопах и заработал туберкулез. Воевал он и в Германии. В апреле или мае 45-го года, в самом конце войны, он был комиссован, лежал в госпитале в Москве. Рая его там не посещала. К нему ездили тётя Галя и мама. 3 сентября 1945-го года, в день победы над Японией, Юра умер в госпитале. 

 

   Алька.  Алька (Алексей) – это приёмный сын мамы. Она взяла его на воспитание после нескольких неудачных попыток родить ребёнка. Алька был 1922-го года рождения, т.е. на 9 лет старше меня. Он был с тёмно-рыжими, бронзовыми вьющимися волосами и ярко-красными губами.

   Алька был очень дружен с Адиком, своим двоюродным братом. А во дворе его друзьями были Лена Фосс (Адах), дочь маминой приятельницы Анны Адамовны Адах, по мужу Фосс, и хулиганистый парень Валя Битт. 

   У Альки была черта близкая к мании: он очень следил за собой. Всегда был аккуратно причёсан, стрелки на брюках отглажены идеально, а уж ботинки начищены так, что в них можно было смотреться как в зеркало. Чистил ботинки он профессионально разными щётками и щёточками, непременно заканчивая чистку суконкой и  бархоткой. Он до такой степени любил этот процесс, что чистил ботинки всем желающим в нашей большой коммунальной квартире.

   Второй его страстью была музыка, особенно джаз. У него были прекрасный слух и музыкальная память. Одно время он учился играть на трубе. У него были валторна и небольшая труба, кроме того у него были  балалайка, аккордина и губная гармошка. На всех этих инструментах он мог по слуху сыграть любую мелодию. Он свободно играл на пианино, благо в нашей коммуналке по крайней мере у троих соседей было пианино. Но больше всего он любил ударные инструменты. В кухне он расставлял и развешивал разные сковородки, кастрюли, бутылки и исполнял джазовые мелодии.

 

   Алька учился в 131-й школе. Учился он неважно. Я точно не помню, но кажется, после 7-го класса он пошёл работать. Работал в разных местах, в том числе и униформистом в цирке.  Перед самой войной его и Валю Битт посадили за хулиганство.

 

   После начала войны никаких сведений о нём долгое время не давали. Вернувшаяся из эвакуации Лерочка Лихова, наша соседка, утверждала, что видела Альку на вокзале в Вятке в военной форме. А потом на запрос мамы ответили, что он пропал без вести. 

   Адик. Мой двоюродный брат, сын тёти Гали и дяди Юры Покровских, Андрей (все его звали Адик) был немного, года на два, моложе моего старшего брата Алика. В детстве Адик был тихим, серьёзным, книжным мальчиком. Он увлекался всяким моделизмом. У него были разные самодельные корабли, яхты, лодки, а позже планеры и самолёты с резиновыми и, мне кажется, даже и с бензиновыми двигателями. Учился он очень неплохо. Но на вид был очень худеньким и даже болезненным мальчиком. Однако когда мы его увидели в Пушкине весной 41-го года, его нельзя было узнать. Он начал заниматься спортом и за год-два, что мы его не видели, он резко изменился. Он сильно вырос, накачал мышцы. В комнате у него висела боксёрская груша, был эспандер, с которыми он регулярно занимался. В этот год он кончал школу.

   В конце 41-го года или в начале 42-го он ушёл на фронт и был направлен в двух-или трёхмесячную школу лейтенантов. Он был артиллеристом, успешно воевал, занимался весьма сложной работой по корректировке огня, для чего неоднократно переходил линию фронта, получил несколько орденов. Быстро дослужился до капитана.

 

   В 1943-м году Адик был направлен с передовой в тыл для приёма и обучения подкреплений, но машина, на которой он ехал, попала на мину, и Адик погиб. 

  Лена. Моя двоюродная сестра Лена Покровская родилась 31-го мая 1934-го года. С раннего детства мы были очень дружны и очень много времени проводили вместе. Не реже чем еженедельно встречались у бабушки с дедушкой. Каждое лето вместе жили на даче в деревне Чёрная. После нашего с мамой возвращения из Кашина и возвращения Покровских из Костромы мы тоже часто виделись. И во время войны и сразу после неё я летом жил у них в Отдыхе. Потом, когда Покровские переехали в Нахабино, где дядя Юра командовал полком, мы с мамой часто бывали у них, а уж все каникулы я, как правило, жил у них.

 

   Ленка взрослела очень быстро. Хотя она на три года моложе меня, но в школьные годы выглядела старше меня.  Когда я приводил её на вечера в школу, многие мои одноклассники считали её студенткой.

   В 14 лет она вышла замуж за офицера того полка, которым командовал её отец, Володю Нечаева. Чтобы зарегистрировать их брак, надо было получить специальное решение местных властей. Как потом говорил дядя Юра, для этого ему пришлось поставить студебекер дров председателю местного Совета. После замужества ей пришлось уйти из школы (она в то время перешла в 8-й класс) и перейти в школу рабочей молодежи, которую она окончила блестяще и поступила на юридический факультет МГУ. 

   Вместе с ней на факультете учился Миша Протасов. Он был тоже из Нахабина. Его отец, генерал, служил в Нахабинском институте инженерных войск. Миша был очень красивым и обаятельным парнем. У Ленки с Мишей начался бурный роман (надо заметить, что все её романы были бурными), который кончился тем, что она разошлась с Володей и вышла замуж за Мишу.

 

   После окончания университета оба по распределению работали следователями: Ленка - в Красногорске, а Миша - в Москве, в районе гостиницы «Турист». Жизнь их не была безоблачной. Вскоре они фактически разошлись. Миша начал пить, а у Ленки были новые бурные романы. Её многочисленные романы очень раздражали тётю Галю.

   Ленка очень тяготилась работой следователя и вскоре ушла на работу юристом в Министерство нефтехимии. Там она очень скоро стала начальником юридического отдела министерства. От третьих лиц я слышал хорошие отзывы о её работе.

 

   Вскоре она развелась и с Мишей. Теперь её мужем стал начальник первого отдела этого министерства. Позднее он же стал председателем месткома в этом же министерстве /.../ В этот период я виделся с ней очень редко. Когда умер её отец, Юрий Юрьевич Покровский, Ленка ещё жила в Нахабине, но вскоре она получила квартиру в Москве и уехала из Нахабина. Тётя Галя осталась в Нахабине одна.  В то время она много болела. Ленка наняла какую-то женщину, которая ухаживала за тётей Галей.

 

   Сведения о жизни Ленки мы с Наташей получали от брата дяди Юры Покровского, Лёвы, который жил в Харькове, но непременно раз в год приезжал в Москву. Он жил часто у нас, но ездил в Нахабино и виделся с тётей Галей и Ленкой. От него мы узнали о смерти тёти Гали. Ленка мне о её смерти не сообщила.

   Несколько попыток связаться с ней по телефону не привели к успеху. Я либо её не заставал, либо она была в таком состоянии, что меня не узнавала. До сих пор я о ней ничего не знаю. 

 

   Дима и Лёша. Это мои двоюродные братья по линии отца. Они дети младшего брата моего отца, Юры, и Раи Фельдман. С детства они не были избалованы материнской заботой. Рае как-то всегда было не до них. Лёша (Алексей) – старший, больше похож на отца, а Дима - на мать.

   С самого начала войны отец ушёл на фронт. Лёшу Рая устроила в суворовское училище, а Дима, когда немного подрос, был определён в ремесленное. Лёшина судьба сложилась благополучно. После окончания суворовского училища он не без труда сумел отказаться от военной карьеры и вместо полагающегося ему военного училища поступил в строительный институт, окончил его и стал работать в проектном институте. Его жена Галя - тоже инженер-проектировщик. У них сын Димка, что на несколько лет моложе нашей Алёны.

   У Димы и его семьи судьба трагичная. После ремесленного училища он работал слесарем. Женился на финке Рине. У них родился сын Юра. Дима одно время увлекался нумизматикой. Когда было разогнано общество нумизматов, его посадили. Он просидел год или два и вышел на свободу. Дима и Рина здорово пили. Через несколько лет после освобождения, в 1979-м году, он умер. Рина стала пить ещё больше. А в 1992-м году в драке был убит и их сын Юра. В 1994-м году умерла Рина.

   После смерти тёти Гали я с ними почти не встречался. Последний раз я видел Лёшу, Галю и Рину на похоронах Юры. 

    Карчагин Владимир Александрович.  Это двоюродный брат моего отца. Он был физиком. Квартира его была непосредственно в здании физического факультета старого университета. Мы бывали у них в гостях с мамой и иногда с тёткой Галиной Васильевной. У Владимира Александровича  были жена  Таисия (отчество не помню) и две дочери - Ляля (наверное, Елена) и, кажется, Вера.  Последняя была инвалидом и ходила с трудом. Ляля а дальнейшем тоже стала физиком. Она, если я не ошибаюсь, была доктором наук. А Владимир Александрович был членом-корреспондентом Академии Наук и деканом физфака МГУ.

   Кроме занятий физикой Владимир Александрович увлекался верховой ездой и был мастером спорта. Помню, что в 1941-м году в «Вечерней Москве» была заметка о нём с фотографией в манеже, где он обучал верховой езде командиров Красной Армии.

   Он был учеником Лебедева и дружил и работал с Млодзеевским, Конобеевским и Вавиловым. Занимался он изучением вращения плоскости поляризации рентгеновских лучей в магнитном поле. В результате этих занятий он заработал белокровие и долго болел. Ему пытались полностью заменить кровь, но это продлило его жизнь всего на год. Умер он где-то около 1950-го года. Я был на его похоронах с тётей Галей.

 

   Однажды, участвуя в физической олимпиаде, я занял какое-то приличное место и получил премию в виде стопки книг по физике. Эту премию мне вручал профессор Млодзеевский, который при вручении поинтересовался, не родственник ли я Владимиру Александровичу. Я с гордостью ответил, что я троюродный племянник.

 

   Много лет спустя, когда я работал в почтовом ящике, я был на небольшом совещании в маленьком кабинетике главного конструктора /…/ Оказалось, что кроме меня там были ещё двое Корчагиных. Главный в шутку заметил:  «Не слишком ли много здесь Корчагиных для такой маленькой комнатки? Вы случайно не родственники?». При этом пожилая дама Елена Александровна Корчагина, кивнув на меня и Сашу Корчагина, /…/, заявила: «Они может быть, но не я». «Почему?»- удивился /…/ «Они Корчагины, а я Карчагина», - сказала Елена Александровна. Но я, зная что я Корчагин только из за ошибки в мамином паспорте, тут же заявил, что я тоже Карчагин. «Ну, тогда мы точно родственники» - уверенно заявила Елена Александровна. При дальнейшем разбирательстве выяснилось, что она племянница Владимира Александровича. Так я обрёл сколько-то юродную сестру.

 

   И уж совсем недавно я нашёл в интернете портрет Владимира Александровича и статью об истории кафедры рентгено-структурного анализа в МГУ, в создании которой Владимир Александрович принимал большое участие. 

   Выходцевы. У моей бабушки Марии Леонидовны Шаланиной (Выходцевой) был брат Николай. Он был военным, пограничником. До революции он в чине полковника командовал белорусским пограничным округом. О его жене я ничего не знаю, но у них было четверо детей: три девочки – Маня, Аня и Варя,  и сын Федя. Вся семья, кроме Феди, жила в Минске, а Федя учился в кадетском корпусе в Москве. Мама рассказывала мне, что по выходным они ездили в кадетский корпус и забирали Федю к себе.

   После революции Николай Леонидович Выходцев служил на той же должности до тех пор, пока году в 37-м не был арестован и расстрелян. Маня в это время уже работала, а Аня и Варя были студентками. Во время войны Маня оставалась в Минске. Она была связана с партизанским подпольем. У себя на квартире она прятала девушку-партизанку, которая убила немецкого генерала Кубэ, который был наместником Белоруссии. А Аню и Варю немцы угнали в Германию, где они работали у хозяйки работницами. После того, как в город, где они были, вошли советские войска, они вернулись в Минск, проделав большую часть пути через Германию и Польшу пешком.

   В дальнейшем Маня, старшая из сестёр, работала секретарём-машинисткой у президента академии наук Белоруссии, Аня работала бухгалтером в геологической организации, а Варя кончила библиотечный институт и работала заведующей библиотекой в учебном институте. Варя вышла замуж за бывшего партизана Серёжу Барсука, и у них родился сын Саша.

   Федя был перед войной директором Павловского дворца- музея. Он ушёл в армию и погиб в самом начале войны. Его сын Юра прибился к какой-то военной части и служил в армии. После войны он окончил художественный институт и до пенсии преподавал в художественном училище в Минске. Он жил в Минске с женой Маей и дочерью Леной.

 

   Все три сестры очень дружили с мамой и тётей Галей.  Они, отправляясь в отпуск в санаторий или дом отдыха на юг, непременно ехали через Москву и приезжали на день-два к нам с мамой. После смерти мамы связь с ними прервалась. В течение лет пяти я ничего о них не знал. Связь эта восстановилась в 1973-м году, когда я был в Минске в командировке вместе с сотрудником СКБ АЛ и АС, где я тогда работал, Феликсом Тарлавским. Мы приехали в Минск утром и сразу же поехали по рабочим делам, а вечером безуспешно пытались устроиться в гостиницу. Мест, как обычно, не было, но швейцар гостиницы дал нам адрес частной квартиры, где бы мы могли остановиться на несколько дней. Кое-как мы устроились в квартире какой-то старушки в пятиэтажке в районе-новостройке. На следующий день я нашёл по записанному у меня адресу тётю Аню. Она жила в самом центре Минска и в то же время недалеко от вокзала. Встреча была очень тёплой. Она тут же по телефону связалась со всеми родственниками, и все договорились встретиться у тёти Мани. Мы с Аней поехали к Мане на троллейбусе. Каково же было моё удивление, когда выяснилось, что старушка, у которой я остановился, живёт через стенку от тёти Мани, в том же доме, но в соседнем подъезде. Конечно, мои вещи тут же были перенесены к тёте Мане, где я и остался ночевать, а на следующий день такая же общая встреча была у тёти Ани.

   После этой моей командировки наши контакты с Выходцевыми стали регулярными. При всех поездках в Прибалтику мы непременно на день-два заезжали в Минск и встречались со всеми нашими родственниками. Саша Барсук тоже приезжал в Москву.

 

   Прошло время. Последний раз я был в Минске в 2001-м году. Увы, уже нет ни тёти Мани, ни тёти Ани. Тётя Варя полностью ослепла. Саша ухаживает за ней. Он до сих пор не женат. Умерла и жена Юры – Мая. Юра живет один и находится не в лучшей форме. Его дочь Лена вышла замуж. Её муж, Аркадий, очень милый человек. Он предприниматель. Они живут в элитном доме. У них два сына. 

 

   Свешниковы. Семья деда была из города Переславля Залесского. В этом городе у них был дом, куча всякой недвижимости: дома, типография, фотография и ещё что-то. В городе они были весьма известными, и даже главная улица города называлась Шаланинской. Об этом я узнал вовсе не от деда, а  летом 69-го года, когда впервые побывал в этом городе.

   Семья деда была большая. У деда было несколько братьев и две сестры - Лиза и Сима (Серафима). Лиза, или Елизавета Михайловна Шаланина, вышла замуж за Валентина Валентиновича Свешникова, уроженца того же города. Впервые я увидел тётю Лизу, когда, по моим тогдашним представлениям, она уже была старушкой. Я не знаю, была ли она старшей или младшей сестрой деда, а дед мой родился в 1970-м году.

 

   В своё время тётя Лиза была очень богатой избалованной женщиной. Она мало жила в городах, а как правило жила в своём имении недалеко от Переславля. Это было крупное имение. У них были свои конские заводы, много разных экипажей. Моя мама, рассказывая о своём детстве, всегда вспоминала об этом имении, в котором мама с своей сестрой Галей, будучи гимназистками, проводили каникулы. Там они научились ездить верхом на лошади и очень этим увлекалась.

   Муж тёти Лизы был очень богатым человеком.  Фамилия эта хорошо известна в Переславле Залесском. Когда я в 1969-м году впервые оказался в этом городе и пошёл  в Краеведческий музей, который помещался в Горицком монастыре, то там фамилия Свешниковых преследовала меня на каждом шагу. Потому что они были основателями  этого музея, картинной галереи и вообще известными в городе меценатами.

 

   Я не знаю, было ли это дворянское или купеческое семейство. Их было несколько братьев. Я знал из них только двух -  Валентина Валентиновича и Николая Валентиновича. Оба они получили прекрасное образование в хороших университетах Европы. Кроме того, Валентин Валентинович окончил морскую академию, был морским офицером. Примерно в 11-м или 12-м году он совершил кругосветное путешествие на военном корабле. Он привозил моей маме и тёте Гале всякие диковинные вещи из своих поездок. Благодаря ему у них впервые появились велосипеды, роликовые коньки, тогда ещё не очень известные в России. На них смотрели как на чудо, когда девочки на роликах ездили в гимназию.

   Свешниковы маму и тётю Галю очень любили, и лето девочки со своими друзьями проводили у них в имении. Там большие шумные кавалькады совершали поездки по окрестностям и устраивали пикники. Для этого запрягалось несколько экипажей, тарантасы, пролётки, дрожки и верховые лошади. Мамин брат Миша ездил только в двуколке. Тётя Галя и их двоюродные сёстры Тамара и Лена – амазонками. Мама ездила в казачьем седле. У всех были соответствующие костюмы, и за ними на время их пребывания в имении закреплялись постоянные лошади.

 

   На моей памяти Свешниковы уже жили в городе Кашине. Поселились они в этом городе, по-видимому, достаточно давно, потому что ещё до войны они временами приезжали из Кашина в Москву, и мы виделись с ними в Леонтьевском переулке у дедушки и бабушки, у которых они останавливались.

   Валентин Валентинович был высокий худощавый человек с длинными усами, кончики которых, как у Горького, свисали вниз. Несмотря на то, что он был очень образованным человеком и знал несколько языков, по-русски он говорил с явным владимирским акцентом, отчётливо выговаривая букву «О». Валентин Валентинович был очень немногословный человек. Он почти не вступал в разговоры и тихо сидел где-нибудь в уголке. Хотя ему-то было что порассказать. Он был военным моряком, объездил весь мир. Но почему-то он рано вышел в отставку и жил в своём поместье, занимаясь хозяйством. Он увлекался пчеловодством. На всех стенах в его комнате были полки с книгами по пчеловодству. Приезжая в Москву до войны, он всегда привозил с собой соты с мёдом и всех угощал. Даже в Кашине у него было несколько ульев.

   Тётю Лизу я очень хорошо представляю и хорошо помню. Она была невысокой, очень полной женщиной, с длинными распущенными седыми волосами, круглым лицом и круглыми живыми и выразительными глазами. Она великолепно знала русскую поэзию. За всю свою жизнь я не слышал столько стихов, сколько я услышал от тёти Лизы, пока мы жили в Кашине. Тётя Лиза могла читать стихи часами и делала это замечательно. От неё впервые я услышал стихи таких поэтов, как Апухтин, Кольцов, Никитин. Читала они и Некрасова, Тютчева, Фета, а Алексея Константиновича Толстого, мне кажется, она знала всего наизусть. Короче, если тётя Лиза начинала читать стихи, то остановить её было невозможно, и оторваться от слушания тоже было невозможно. Читала она прекрасно. Глаза её горели огнем. Она вся преображалась. Мне кажется, что её любимым поэтом был Апухтин, которого она читала с особым подъёмом.

   Слушать тётю Лизу любили все. Мы детьми слушали её заворожено ещё тогда, когда она до войны приезжала в Москву. А уж в Кашине, когда мы были обречены долгими вечерами сидеть в полутьме с маленькой коптилкой, это были прекрасные вечера поэзии.

  Рудневы.  Сестра моего деда Валентина Михайловича Шаланина, Серафима, была замужем за Василием Рудневым. У них были по крайней мере трое детей - две сестры и брат. Одна из сестёр, мамина двоюродная сестра Елена Васильевна, часто у нас бывала. Она очень дружила с мамой, и после смерти мамы мы с Наташей поддерживали с ней постоянный контакт, бывали у неё. Она жила в Электрическом переулке (рядом с Белорусским вокзалом), была замужем за Шпиталевским, и у них был сын Женя. Муж тёти Лены был то ли инженером, то ли агрономом. Это был очень красивый и представительный мужчина. Он умер, когда Женя ещё был мальчишкой. Тётя Лена работала в поликлинике медсестрой. Кроме того она подрабатывала уроками музыки. Женя был постарше меня. Он кончил сельскохозяйственную академию, женился и работал агрономом где-то на юге. У них был сын. Тётя Лена иногда ездила к нему, но у неё не очень хорошо складывались отношения с женой Жени, и поэтому она не хотела жить с ними.

   Брат тёти Лены, Коля Руднев, до революции был гвардейским офицером. Он был личным адъютантом Николая Второго. Мама рассказывала о нём, что он был необыкновенно красив. Во время революции он эмигрировал во Францию. По-видимому, он рано умер.

   Сестра тёти Лены, Оля, ещё до революции вышла замуж за французского инженера, который работал в России. Где-то в начале двадцатых годов она с мужем уехала во Францию, и тётя Лена ничего о ней не знала многие годы. И вдруг она получила письмо из Франции от своей сестры. Та сообщала, что её муж умер, она живет с сыном в 200-х километрах от Парижа. Её сын -  владелец и главный инженер химического завода. Она пригласила тётю Лену приехать к ней во Францию, и тётя Лена стала ездить к ней регулярно несколько лет подряд. Ей, как пенсионерке, давали льготу на получение визы. Сестра тёти Лены тоже приезжала в Москву. Они вместе были у нас (в Гнездниковском переулке) и у Наташиной мамы (на Преображенке).

   Я не помню в каком году тётя Лена умерла и как я узнал о её смерти.

     Анчаровы. Мамина двоюродная сестра тётя Тамара была дочерью Алексея - брата моего деда Валентина Михайловича Шаланина. Тамара Алексеевна была актрисой. Эта крупная, полная и интересная женщина играла в каких-то провинциальных театрах. Семейные легенды говорят, что она была любовницей Мате Залки, венгерского писателя-коммуниста, который в период войны в Испании, после ареста генерала Клебера был главнокомандующим интернациональными бригадами республиканской армии.

   У тёти Тамары от первого брака была дочь Бэлла Потак (по фамилии отца). Второй муж тёти Тамары, Алексей Константинович Анчаров, был режиссёром. Я думаю, что Анчаров – это его псевдоним.

   Алексей Константинович был поляк, прямой потомок польской писательницы Элизы Ожешко. В те годы, когда я её знал, тётя Тамара играла в Московском Гастрольном Театре. Там же работал и Алексей Константинович. Общих детей у них не было, но у Алексея Константиновича была дочь Ира от первого брака. Она и её муж Оскар – адвокаты. Детей у них не было. А у Бэллы был сын Сашка. Мужа её я не знал. Видимо, она была разведена.

   В конце 40-х годов или в начале 50-х Алексея Константиновича посадили за анекдоты, которые он был мастер рассказывать. Просидел он в лагере не очень долго, но всё же несколько лет. В лагере он был режиссёром лагерного театра.

 

   Одно время в середине и конце 50-х годов я снимал дачу в Салтыковке на две семьи. В один из летних сезонов нашими компаньонами были Анчаровы. И Бэлла с Сашкой и Ира с Оскаром часто бывали у нас на даче.

   После маминой смерти наши контакты с Анчаровыми прервались, и я о них ничего не знаю.

 НАЧАЛО                                      ГЛАВА 2.3 >