Друзья и приятели

 

   

   Олег Охлобыстин. С Олегом Охлобыстиным судьба меня свела в 4-м классе школы. В этом классе я учился всего лишь полгода. После возвращения из Кашина я после зимних каникул начал ходить в 135-ю школу. На первой парте около двери сидел беленький мальчик с большой головой, очень шустрый и с несходящей с лица улыбкой. Он мне очень понравился. Почему-то он ассоциировался в моём сознании с пионером, которого рисовали на плакатах с надписью: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство». Он был всегда образцово причесанным, чистенько одетым в светлую рубашку и короткие штанишки на бретельках. Тогда мы с ним едва познакомились, а уже в пятом классе он у нас не учился.

   Летом 1949-го года я решил поработать в лагере вожатым. В то время я закончил девятый класс. В течение двух или трёх последних лет я очень успешно работал отрядным вожатым в школе, а в 9-ом классе из-за увольнения старшей вожатой школы я исполнял её обязанности. Не сразу и не просто, но я устроился в пионерлагерь Министерства связи. Туда же устроилась и моя приятельница Лариса Мачкинис. Мы с Ларисой были новичками, в то время как наши пионеры ездили в этот лагерь из года в год, знали там всех и вся.  Ребята подсказывали нам, куда можно организовать походы, прогулки. Во всех этих разговорах незримо присутствовал некий Олег, сын лагерной медсестры тёти Наташи. Он много лет был пионером этого лагеря, но даже выйдя из пионерского возраста каждый год приезжал в лагерь и сейчас вот-вот должен был приехать. И действительно, через несколько дней в лагере появился мой бывший одноклассник Олег Охлобыстин.

   Мы сразу узнали друг друга и были рады встрече. Олег только что закончил десятый класс и готовился к экзаменам в МГУ на химфак. Жил он с Наталией Константиновной в маленькой комнатке при лагерном изоляторе. Мы очень много времени проводили вместе. Олега любили и все пионеры и вожатые. С тех пор мои контакты с Олегом прочно установились. Мы часто встречались либо у меня в Гнездниковском, либо у него на Никитском бульваре, либо у Ларисы Мачкинис. Учился он на одном курсе с Яшей Нехлиным, а с Толей он вместе работал после окончания химфака.

   Он был специалистом высокого класса, но, увы, он начал здорово пить. На этой почве у него был конфликт с академиком Несмеяновым, который был директором института. Его уволили. Последние годы он работал где-то в провинции. Там он и умер.

   Женя Рубцов. С Женей Рубцовым я был вместе на оздоровительной площадке в школе № 131 летом 1943-го года. Мы с ним подружились на почве восхищения книгой Льва Кассиля «Кондуит и Швамбрания», которую мы с ним читали во время мёртвого часа, нарушая установленный распорядок дикими взрывами смеха, который заражал всех, находящихся в комнате.

   Потом несколько лет мы учились в 135-й школе в параллельных классах. В этот период он дружил с Толей Шиповым. Поражала буйная фантазия Жени. Он вечно устраивал какие-то розыгрыши. То он вдруг с таинственным видом, шёпотом, на ухо сообщал всем, что у Мамашкина кровать из чистого золота и ещё какие-нибудь странные подробности из личной жизни Мамашкина, а на вопрос, кто такой Мамашкин, объяснял: «это зять нашего домоуправа». То вдруг в школе в самых неожиданных местах - на доске, на подоконниках, на откидных досках парт и даже на спине у англичанки - появлялось написанное мелом число 54464. Так продолжалось несколько дней. Всем было ясно, что это женькиных рук дело, и когда его припёрли к стенке и потребовали объяснить, что это значит, он с наивными видом объяснил: «Учу наизусть таблицы Брадиса. Это синус тридцати трёх градусов.»

   Однажды мы поздним вечером в обычной компании гуляли по арбатским переулкам, и вдруг Женя углядел стоящий фургон - передвижной пункт сбора утиля, на котором была крупная надпись: «Артель утильсырьё «Возрождение»». Женька не поленился, притащить баночку с краской, замазал слово «Возрождение» и написал «Ренессанс». Ему такое название больше нравилось.

 

   После переезда из нашего района в Казачий переулок Женя ушёл из нашей школы и учился в Замоскворечье, в одном классе с Андреем Тарковским, с которым он подружился, и всегда при встречах нам о нём рассказывал с восхищением. Однако связи наши не прерывались. Он бывал у меня, у Толи, у Ларисы Мачкинис.

 

   Женька был очень высоким парнем, но он немного сутулился. Его рост 2 метра 4 сантиметра совпадал с ростом Петра Первого. Тем не менее, он решил стать подводником, хотя как он сам в шутку говорил, «по подводной лодке-малютке я хожу на четвереньках». После окончания школы Женя поступил в Ленинградскую военно-инженерную академию имени Дзержинского, и окончив её, служил в Севастополе на подводной лодке механиком-дизелистом. Там он женился, но довольно скоро развёлся. Все каникулы и отпуска Женька проводил в Москве, и мы обязательно встречались.

 

   В 1963-м году мы с Наташей поехали отдыхать в Крым. Мы списались с Женей и решили заехать в Севастополь, чтобы повидаться с ним, а потом отдыхать на Южном берегу Крыма. Женя был женат второй раз, и у него был годовалый сын. Жена Жени была администратором гостиницы «Севастополь». Она нам устроила отдельный двухместный номер, несмотря на то, что мы с Наташей не были расписаны. В Севастополь также приехали Татьяна Альперович и Серёжа Черепов – муж Лары Мачкинис. К нам приходил Женька со своим годовалым сыном. В этой компании мы прекрасно проводили время в прогулках по городу, поездках на разные дальние пляжи на катерах, причал которых был рядом с нашей гостиницей. Гостиница была на набережной в самом центре города. Обедали мы в чебуречной на Малаховом Кургане, ужинали в кафе на крыше нашей гостиницы, а остальное время гуляли и пили молодое вино из автоматов на улицах, причем Женя поил им и своего сына.

   Увы, Женька довольно здорово пил, и это сказалось на его карьере. Жена его умерла, и он стал пить ещё больше. Последние годы он работал военпредом на закрытом заводе /…/ Мы ездили к нему в гости, и он приезжал к нам, когда мы жили в Тёплом Стане.

   Умер Женя в Орехово-Зуеве в начале 80-х годов.

 

    Никита Бескин.  С Никитой я учился в первом и втором классах 131-й школы, до войны. Мы особенно дружны с ним тогда не были, но мама хорошо познакомилась с его родителями. Отец Никиты, Осип Мартынович, был очень известным искусствоведом. Жили они в доме Нирнзее в Большом Гнездниковском переулке.

   После возвращения из эвакуации мы снова оказались в одном 5-м классе, но уже не 131-й, а 135-й школы, и естественно сблизились как старые знакомые. Мы оба тогда увлекались чтением популярных книг по физике. Потом начали читать и более серьёзные книги, например, прекрасный курс физики Хвольсона, который был у Никиты. У него вообще была очень богатая библиотека. Учился Никита очень хорошо. Он был очень самоуверенным человеком, по всем вопросам всегда имеющим своё мнение.

   Никита был худым, довольно высоким, светло рыжим, с длинным лицом и длинным носом. Его бледное лицо быстро краснело. Достаточно было сказать: «Что это ты, Никита, покраснел?!», как его лицо становилось пунцовым. Он был очень нервным и чувствительным. Сколько я его помню, у него всегда был насморк, и говорил он немножко в нос. У него был непростой характер. Находчивый и остроумный, он подчас был язвительным и беспощадным в рассуждения и спорах, которые были его стихией. Иногда был высокомерен и уж во всяком случае знал себе цену.

   После того, как я остался на второй год и у меня появился новый круг друзей, Никита естественно вошёл в этот круг. Мама Лёши Смысловского, Мария Ильинична, справедливо считала Никиту самым талантливым из нас. Все Никите прочили большое будущее в науке. Однако, увы, всё получилось не так уж хорошо, как предполагалось.

   После окончания школы с медалью Никита поступил на только что открывшийся инженерно-физический факультет Механического Института. (Позднее этот факультет был преобразован в Физико-Технический Институт). Однако проучился он там недолго. В это время шла шумная кампания борьбы с космополитизмом, а отец Никиты был объявлен одним из главных космополитов. Пребывание Никиты в одном из престижных вузов было невозможно, и он был переведён после первого курса в Ленинский пединститут на физмат.

   Жизнь у них стала непростой. Осип Мартынович был полностью лишён всякой работы и жил только тем, что распродавал свою библиотеку.

 

   По окончании института Никита был распределён в одну из школ Башкирии или Чувашии, а потом преподавал в мореходном училище в Мурманске.

   После возвращения в Москву Никита долго не мог найти себе работу. Он работал то ли дворником, то ли сторожем, и при этом говорил, что доволен этой работой, потому что у него есть время для занятий наукой /.../ Мама Никиты умерла, а с отцом у него резко ухудшились отношения. Никита был связан с московскими диссидентскими кругами /.../ Через какое-то время его посадили. Я не помню, сколько он просидел, но, наверное, несколько лет. После освобождения из тюрьмы он жил в Туле и лишь изредка появлялся в Москве у Марии Ильиничны или у меня. Примерно в середине 70-х годов стало известно, что он умер.

     Яша Нехлин. С Яшей мы начали учиться вместе начиная с 5-го класса и сразу очень подружились. Практически мы всё время проводили вместе. Мы вместе делали уроки и всегда вместе проводили свободное время у нас или у него, в маленьком двухэтажном доме на Бронной, на первом, очень низком этаже. Входить в квартиру надо было со двора, опускаясь вниз на 2-3 ступени. У них были 2-е комнаты в коммунальной квартире, где были ещё 2-е семьи. Яшина комната, маленькая и узкая, была проходной, а вторая была побольше, в два окна. В ней жили родители. Она же была столовой и гостиной. В ней было пианино, за которым Яшка проводил всё свободное время, подбирая разные мелодии.

 

   Отец Яши, Яков Григорьевич, коренастый красивый мужчина, казался мне тогда пожилым человеком из-за большой седеющей бороды. Он был бухгалтером-ревизором вагонов-ресторанов и много времени проводил в командировках. Мама Яши, Мария Яковлевна, работала врачом-отолярингологом в больнице МПС на станции Яуза. У неё был очень неуравновешенный характер. Она могла из-за пустяка кричать на Яшку, потом заплакать горькими слезами, а через секунду заливаться весёлым хохотом. Когда она смеялась, то глаза её, как и у Яши, превращались в щёлочки так, что их вообще не было видно.

 

   Яша был похож на обоих родителей. Он был красив как отец и неуравновешен как мама. У него была прекрасная густая шевелюра чёрных мелко вьющихся волос, красивые, чуть грубоватые черты лица и очень выразительные тёмные глаза с густыми длинными ресницами.

   У Яши были две страсти – музыка и театр. Странно, что он никогда не учился музыке. У него был прекрасный слух и необыкновенная музыкальная память. Мы с ним очень много ходили в театры - как в драматические, так и в музыкальные. Прослушав оперу или оперетту (которые он, кстати, очень любил), он в последующие дни пел все партии и увертюру. Он даже влюблён был в девочку, Аллу Аренкову, которая училась в музыкальной школе по классу арфы.

   Яша был в курсе всех театральных новостей, премьер, успехов и неуспехов актёров, о которых он знал всё.

 

   Когда я остался на второй год и познакомился и подружился с Лёшей, Яша (как и Никита Бескин) естественно стал завсегдатаем в доме Смысловских. Мария Ильинична и Игорь Алексеевич взяли Яшку в драмкружок (в Промбанке), которым они тогда руководили.

 

   Я был уверен, что после окончания школы он будет хотя бы пытаться поступить в театральное училище. Но этого не произошло. Яша поступил в МГУ на химфак. Там он учился на одном курсе с Олегом Охлобыстиным. Мне кажется, что химия его особенно не увлекала. После окончания университета он какое-то время работал в Фармацевтическом институте на Зубовской, а потом перешёл в НИКФИ (кино-фото институт), где работал в лаборатории реставрации фильмов. Я бывал у него в институте, потому что у них можно было посмотреть редкие отреставрированные фильмы.

 

   В начале 60-х годов Яша женился на Инне. Вскоре у них родился сын Сашка. Летом 61-го года они жили на даче в Шереметьеве. Эту дачу получила на сезон мать Инны. Дача состояла из двух половин. Они занимали одну половину, а во второй жил сосед, который, по словам Яши, очень хорошо поёт под гитару. Пока мы гуляли по лесу Яша всё время говорил, что когда мы вернёмся на дачу, он попросит соседа спеть для всех нас. Так и произошло. На крылечко вышел молодой человек с гитарой и стал петь замечательные песни. Это был Булат Окуджава. Я о нём до этих пор даже не слышал. Осенью того же года, в почтовом ящике /…/, куда я поступил на работу, был устный журнал, и в рамках этого устного журнала в первом отделении выступал композитор Бабаджанян. А во втором отделении должен был петь Окуджава, но почему-то второе отделение долго не начиналось. Оказалось, что охрана института долго его не пропускала, найдя некий дефект в его документах. В конце концов он появился на сцене под конвоем двух охранников, а третий нёс его гитару. Выступление его вызвало бурю восторга. Часа два, бисируя, не отпускали его со сцены, и он пел всё новые и новые песни.

 

   Яша с Инной, я думаю, с помощью матери Инны купили кооперативную квартиру. Мы с Наташей часто у них бывали. Как правило, мы договаривались с Корницкими, Женей и Лёвой, и посещали Нехлиных одновременно. Корницкие – это мои друзья по пединституту. Я познакомил их с Яшей очень давно. В студенческие годы мы с Яшей обычно встречали у Корницких Новый Год. Иногда там собирались и большие компании.

 

   Позже Яша и Инна обменяли эту квартиру на другую в том же районе. Яша хотел купить в неё новую мебель. Тогда это было непросто. Он даже ездил в Ригу и что-то там купил. В это время он очень неважно себя чувствовал. У него была одышка и боли в сердце.

 

   Однажды он пришел к нам с Наташей в Гнездниковский переулок, и  мы играли втроем в преферанс. Яша был очень грустный, жаловался на здоровье. Это была наша последняя встреча.

   Вскоре он умер от инфаркта. Яше было всего лишь 38 лет.

    Саша Ольшанецкий.  Вообще-то он не Саша, а Адольф. Но так как имя это было крайне непопулярно, в школе он был записан как Александр, и далеко не все из его знакомых знали его настоящее имя. Однако мама иногда дома называла его Доля. Отец Саши был грузин и работал в грузинском постпредстве, а мама - русская. На вид она было очень строгой, а по существу - очень добрый и хороший человек. Старший брат Саши, Виктор, вернулся с фронта и как и большинство его ровесников долго не мог себя найти.

 

   Саша прочно всегда входил в нашу компанию, а так как он был моим ближайшим соседом, то часто бывал у меня, и мы много времени проводили вместе у меня или у Яши Нехлина. Часто с нами бывал и Никита Бескин. Если Яша и Никита были отличниками, то Саша учился средне, но не потому, что не мог. Он был бóльшим, чем мы, лентяем. Зато Сашка рисовал лучше всех нас вместе взятых.

   Он очень дружил с Женей Эдельманом – самым музыкальным из наших одноклассников. Женя прекрасно играл на рояле и сочинял музыку. Отец Жени был дирижёром Музыкального театра им. Станиславского и Немировича-Данченко. А сын врача этого театра, Борисовский, тоже учился в нашем классе. И эта троица ходила на все спектакли этого театра.

 

   Жил Саша в том же Малом Гнездниковском переулке, где и я, во дворе дома №12. На мостовой этого переулка мы обычно играли в волейбол. Компанию нам составляли жившие в том же доме Витя и Лёва Розенштейны, а также девочки, жившие в соседних домах - Таня Михайловская, Наташа Фрадкина (дочь известного композитора), - и жители нашего дома Элик Маргулис и Валя Маргацкая, и Тамара Брусиловская. Машин в то время было мало, и они нам не мешали, зато мы иногда мешали прохожим. По переулку часто ходили известные актёры, потому что в том же переулке был Комитет по кинематографии (позднее - министерство). Считалось особой удачей попасть мячом в шляпу или спину Плятту, Любезнову или Мартинсону.

 

   После окончания школы Сашка учился в трёх или четырёх вузах, но ни один не закончил. Он женился на подруге юности Тане Михайловской. Но жизнь их не сложилась. Они довольно скоро разошлись. Сашка женился вторично, и у него взрослый сын.

   Долгое время Саша работал художником в каком-то конструкторском бюро, где разрабатывались катера. Потом занимался дизайном автомобилей. Много лет, до самой пенсии, он работал в Институте технической эстетики, где он был начальником отдела. Он был одним из создателей и руководителей Союза Советских (или, может быть, Российских) дизайнеров. Он не часто позванивает по телефону и ещё реже заходит к нам с Наташей. Я уже очень давно его не видел.

    Толя Шипов. С Толей я начал учиться в одной школе в 1943-м году. Мы учились в параллельных классах. Ближайшими друзьями Толи были Женя Рубцов и Миша Рогайлин. Вначале мы с Толей были не очень хорошо знакомы. Но Женю Рубцова я знал раньше и потому с Толей и Мишей познакомился поближе через него.

 

   Впервые к нему в дом я попал при таких обстоятельствах. Ещё шла война. С учебниками было плохо. Один учебник выдавали на 3-4 ученика, а некоторые учебники были и на 5-6 человек. Я шёл по улице Горького и думал, к кому бы мне зайти и попросить учебник физики, как вдруг встретил Толю с Мишей. Толя мне сказал, что у него есть учебник и он ему сейчас не нужен, но ему неохота идти домой. Он дал мне свой адрес и сказал, чтобы я обратился к его бабушке. Дверь мне открыла его бабушка Луиза Ефремовна. Она внимательно меня разглядывала, а потом спросила: - А вы не сын Володи Карчагина? - Я очень удивился и ответил, что я и сам Володя Корчагин, и папа мой Володя. - Я знала вашего папу гимназистом. Он часто бывал у нас на даче в Лианозове. Вы очень на него похожи, - сказала Луиза Ефремовна. Выяснилось, что её племянник Коля Егоров был близким другом моего отца, а женился Коля на ближайшей маминой подруге Валенте Деле. Очень скоро и моя мама познакомилась с Галиной Анатольевной, Толиной мамой. Так началась дружба домами.

 

   Надо заметить, что мы с Толькой были очень похожи. Оба длиннолицые и тощие.  Иногда нас путали даже одноклассники. А уж наша историчка Вера Антоновна вообще нас не различала. Не один раз она, глядя на меня, говорила: «Шипов – к доске». Получив очередную двойку, я на переменке предупреждал Толю, что Вера Антоновна его вызовет, и он судорожно проглядывал заданное на дом. Мне кажется, что историю и географию мы дома никогда не учили.

   А школьная дружба укрепилась тем фактом, что в восьмом классе мы оба остались на второй год и оказались в одном классе. Одновременно с нами осталась на второй год большая группа наших одноклассников: Миша Рогайлин, Юра Демидов и Володя Нехорошев.

   С новым коллективом мы, второгодники, сошлись исключительно быстро. У нас появились новые друзья, такие как Игорь Мирзоян и Лёша Смысловский. В то же время сохранилась дружба с прежними одноклассниками: Яшей Нехлиным, Никитой Бескиным, Сашей Ольшанецким. Образовалась одна большая, довольно дружная компания, в которую входили ребята из двух разных выпусков нашей школы и девочки из окрестных женских школ.

 

   После окончания школы Толя поступил на химфак МГУ, блестяще учился и окончил, думаю, с красным дипломом. После окончания МГУ он начал работать в академическом Институте элементоорганических соединений. Как тогда было положено в академических институтах, начинал он, несмотря на высшее образование, старшим лаборантом, а теперь он доктор химических наук. Мне кажется, что он единственный из моих знакомых, кто никогда не менял  место работы.

 

   Толя и Люся  - самые старые мои друзья. Можно без преувеличения сказать, что наша дружба длится всю жизнь. В сентябре этого, 2003-го, года будет 60 лет, как мы познакомились с Толей.

    Лёша Смысловский. В сентябре 1947-го года я пришёл в 8-й класс в качестве второгодника. Очень быстро появились новые друзья. Особенно быстро подружился я с Лёшей Смысловским. По-видимому, мы подсознательно испытывали друг к другу взаимную симпатию и доверие. Я сужу об этом потому, что очень скоро мы стали делиться такими интимными для этого возраста вещами, как стихотворные опыты и т.п.

   Очень скоро я стал бывать у него в доме, и его родители, Мария Ильинична и Игорь Алексеевич, стали для меня не только старшими друзьями, но и близкими людьми. Этот дом отличался тем замечательным свойством, что там встречались люди самых разных возрастов, и все воспринимались одинаково, все были равны, к мнению каждого относились с интересом и уважением. И это отношение отнюдь не было вежливостью, а  было совершенно искренним.

 

   Мы проводили с Лёшей как правило весь день целиком. Вместе делали (или не делали) уроки. Вместе развлекались по вечерам в большой общей компании, куда входили и мои друзья по прежнему классу: Яша, Никита и девочки из 100-й или из 131-й школы.

   Лёшкиной пассией была Неля Клебанова – явный лидер девочек 100-й школы. Кроме Лёшки за ней ухаживали, и с большим успехом, по меньшей мере ещё двое: Саня Строганов из 110-й школы и Юра Демидов из наших. Особенно яростным было соперничество с Юрой Демидовым. Тут в ход шли все средства, начиная от весьма злых эпиграмм и кончая поддельной монетой с двумя решками, когда решался вопрос, кому и кого надо идти провожать после очередной вечеринки.

   Учился Лёша очень неплохо, но неровно. Он сам объяснял успехи тем, что учителя по инерции относятся к нему, как к отличнику с тех времён, когда он действительно был круглым отличником. На самом деле он всегда, и в школе и в институте, очень быстро схватывал новый материал. А в сочетании с его способностью очень быстро читать и запоминать прочитанное это давало ему возможность не слишком много времени тратить на приготовление уроков. Впрочем, двойки по математике у Петра Николаевича Смарагдова, нашего учителя, получали временами почти все. Исключением был, может быть, Лёва Князев.

   Временами Лёша прогуливал школу, в чём я ему иногда составлял компанию. Это ему не просто было делать в 10-м классе, потому что ему было поручено провожать в школу первоклассника, соседа по квартире, Мишу Грана. Он добросовестно переводил его через все дороги, доводил до угла школы и говорил Мише: «Ты иди, а я забегу за Володей Корчагиным».

   Тем не менее школу и он, и я кончили вполне прилично, но далее наши пути должны были разойтись. Лёша серьёзно увлёкся астрономией, много читал астрономической литературы и потому подал документы на мехмат МГУ, а я - на физмат педагогического института.

 

   Однако в МГУ ему поступить не удалось. Его срезал на математике гроза всех поступающих в МГУ, Моденов. Кроме того, неудача была и с сочинением. Буквально за несколько дней до окончания экзаменов он забрал свои документы в МГУ и пришёл в пединститут. Документы у него приняли, и за два дня он сдал все полагающиеся 7 экзаменов, набрав 35 очков. И мы ещё на 4 года продолжили свою учёбу в одной группе.

   У нас появился новый товарищ - Миша Тененбаум. Нельзя сказать , что мы учились достаточно прилежно в течение семестров. У каждого из нас были свои заботы и переживания. У нас были частные уроки. На последних курсах мы начали подрабатывать в московском планетарии как экскурсоводы на астрономической площадке, на выездных лекциях по предприятиям, а позже и читая лекции в самом планетарии. Но во время сессий мы втроём не спали ночей и грызли науку. Экзамены мы сдавали за редкими исключениями на пятёрки. Все годы получали повышенные стипендии и все трое кончили институт с «красными» дипломами. Также все трое были рекомендованы в аспирантуру.

 

   Лёша продолжал упорно заниматься астрономией. Он был любимым учеников Бориса Александровича Воронцова-Вельяминова, заведующего кафедрой астрономии в нашем институте. Лёша работал и в его лаборатории в ГАИШе. Воронцов специально для Лёши выбил в министерстве одно место для аспиранта на кафедре астрономии, и Лёша был первым и последним его аспирантом в МГПИ.

 

   За время обучения в институте и аспирантуре Лёша  успел жениться на студентке нашего факультета Мае Кеймах, обзавестись дочерью Ленкой и разойтись с Маей, а будучи ещё аспирантом успел жениться второй раз, на Анюте Юнгер, с которой он был знаком с раннего детства.

 

   Сразу после окончания аспирантуры Лёша уехал в город Муром преподавать астрономию в местном пединституте. Анюта тоже приехала к нему. Отбыв там всего один год из трёх, которые полагалось отработать по распределению молодому специалисту, он переехал в Ленинград к Анютке, где они и живут с тех пор. В Ленинграде он имел возможность получить работу в Пулковской обсерватории у самого Козырева.

   Защитить диссертацию ему не удалось по двум причинам. Во-первых, на тему, над которой он работал, успел сделать работу кто-то другой, а во-вторых, в это время он увлёкся драматургией, написал пьесу, которая была принята и поставлена Николаем Павловичем Акимовым, и ему было не до диссертации. Какая из этих причин была определяющей я не знаю, но убеждён, что любое событие определяется одной причиной.

 

   Переезд Лёши в Ленинград не ослабил наши контакты. Видеться мы стали реже, но по крайней мере несколько раз в год он приезжал в Москву с Анюткой или без неё, и я ездил в Ленинград тоже несколько раз в год. Более того, обстоятельства складывались так, что наши пути пересекались неожиданным и странным, почти мистическим образом.

 

   Через некоторое время Лёша понял, что прожить литературным трудом ему не удастся, потому что пьесы, которые он писал, отторгаются государством, а точнее, его органами безопасности в лице Главлита. Даже те пьесы, которые принимались театрами к постановке, которые получали премии на конкурсах, которые даже рекомендовались к постановке самой Фурцевой, упорно не «литовались». Возможность работать в Пулковской обсерватории у Козырева к тому времени уже была потеряна. И Лёша пошёл работать в Ленинградский планетарий. Но работа в планетарии очень скоро стала его тяготить, и при одной из наших встреч в Москве он как-то сказал, что хотел бы найти работу получше.

   В это время я работал в почтовом ящике, куда меня сманил Миша Тененбаум /…/ У нас были тесные контакты с одним из Ленинградских почтовых ящиков. В нашей лаборатории в командировке бывали сотрудники этого ящика /…/ и их начальник /…/ Однажды О. мне сказал, что хотел бы взять в свою лабораторию ещё одного инженера, но нет подходящих кандидатур. Я сказал ему, что один мой ленинградский друг интересуется работой, и дал ему телефон Лёши. Прошло несколько месяцев, в течение которых мы с Лёшей не встречались. Каково же было моё удивление, когда в последних числах апреля 1962-го года на взлётной полосе аэродрома в /…/ я встретил Лёшу. Он мне рассказал, что уже несколько месяцев работает в лаборатории /…/ и сейчас летит в Ленинград с «точки» на майские праздники. А я летел на ту же «точку»  на 3 месяца. «Точка» эта была полигоном /…/, где в те времена испытывались системы ПВО и ПРО.  Примерно через неделю он туда же вернулся, и мы с ним работали вместе и жили в стоящих рядом гостиницах, а в выходные дни проводили досуг на пляже /…/

 

   Прошло несколько лет. И он и я распрощались с военно-промышленным комплексом. Лёша сделал ещё одну попытку вернуться к драматургии, написал пьесу, которая была принята к постановке очень многими театрами в разных городах СССР, а двумя даже поставлена и доведена почти до премьеры. Но она тоже не была разрешена. Но не просто не получила «лита», а запрещена идеологической комиссией ЦК КПСС. В результате Лёша снова стал заниматься математикой и программированием, но теперь уже в Агрофизическом институте (АФИ), где он был начальником отдела. Я же в это время перешёл в конструкторское бюро «ЭТХИМ», куда меня пригласил на должность завлаба директор этого КБ Эммануил Иванович Шипов, отец Толи.

   Мы с Лёшей продолжали часто встречаться, потому что у него были разные заказчики в Москве и он часто ездил в командировки к этим заказчикам. Естественно, когда он был в Москве, мы встречались ежедневно и часто о времени встречи договаривались по своим служебным телефонам.

 

   Когда в ЭТХИМ’е сменился директор, я уже был начальником отдела. Новый директор счёл невозможным, чтобы на этой должности был беспартийный, и мне пришлось срочно уходить с работы. По рекомендации Сёмы Шапиро я перешёл в станкостроительное конструкторское бюро «СКБ-1». В первый же день моей работы, мне было сказано, что в мои обязанности будет входить приёмка, сопровождение и использование одной программы, которую по заказу СКБ-1 делают в Ленинграде, и что мне придётся ездить туда в командировки. Я конечно очень обрадовался лишней возможности ездить в Ленинград, да ещё за казённый счёт, и видеться с Лёшей и Анютой. Когда же в конце рабочего дня я спросил, каков номер телефона, который стоит на моём рабочем столе, и мне его назвали, то этот номер показался мне очень знакомым. Я полистал свою записную книжку и обнаружил этот номер под фамилией Смысловский. Оказывается, Лёша и был автором этой программы и, приезжая в Москву к заказчикам из СКБ-1, он дал мне его для связи.

 

   В 1976-м году умерла Мария Ильинична. Лёша в день её смерти обязательно приезжал к отцу. Приезжал он и в день рождения отца. А я старался выбраться в Петербург в день рождения Лёши. Мы приезжали иногда вместе с Наташей, иногда я один или с кем-нибудь из внуков. Так что виделись мы регулярно.

   А с февраля1998-го года на полтора года Лёша вновь стал москвичом – стало ясно, что Игоря Алексеевича нельзя оставлять одного. Это было очень трудное время для Лёши и Анюты. Лишь раз в месяц на несколько дней он уезжал в Санкт Петербург, оставляя Игоря Алексеевича на попечении Ленки.  В это же  время на Анюту свалилась куча забот. Дочь Маша родила Петю, и Анютка помогала Маше с малышом. Потом тяжело заболела и умерла Елена Владимировна. В августе 1999-го года мне удалось уговорить Игоря Алексеевича дать своё согласие на переезд в Санкт Петербург, и в сентябре мы его перевезли.

   С этого времени началась наша ежедневная переписка по электронной почте, продолжающаяся и теперь.

 

   В сентябре 2000г. умер Игорь Алексеевич.

   В 2002-м году Лёша меня обогнал по количеству потомков. У него родились пятый внук, Максик, и вторая правнучка в Москве по линии старшей дочери.

    Игорь Мирзоян. Игорь был моим соседом по парте, когда я остался на второй год в 8-м классе. Мы быстро с ним подружились. Я часто бывал у него. Жил он на Малой Бронной. Это была коммунальная квартира, но не очень большая. Мне кажется, что у него были лишь две семьи соседей. Жил Игорь вдвоем с мамой. Мама Игоря работала, и целый день он был дома один.

   В то время мы с Игорем начали курить. Курили мы очень дешёвые папиросы «Ракета», «Спорт» или, в лучшем случае, «Север». Но иногда, если у нас были деньги, мы покупали папиросы «Звёздочка». Они продавались в узеньких коробочках по 10 штук. Мы их с удовольствием курили и подбирали на мандолине, которая была у Игоря, мелодию танго «Брызги шампанского». Иногда к нам присоединялся приятель Игоря, Вадим Астров, с которым Игорь вместе учился в 122-й школе.

 

   В 100-й школе, с девочками которой мы водили дружбу, были две близкие подруги, две Веры – Кочетова и Каминская. Игорь ухаживал за Кочетовой, а Каминская интерес со стороны ребят из нашей компании не вызывала. И потому, когда вставал вопрос, кому и кого провожать после вечера в школе или домашней вечеринки, то из желания помочь другу я жертвовал собой и шёл провожать Веру Каминскую, давая Игорю возможность проводить Веру Кочетову. Вообще почему-то никто не пылал желанием провожать Веру Каминскую. Лёшка Смысловский обычно предлагал даже разыграть на орла и решку, кому идти её провожать. На этот случай у него в кармане даже была монета с двумя орлами, склеенная из двух сточенных монет.

 

   После окончания школы Игорь пошёл в Бауманский институт, окончил его и много лет работал в крупном почтовом ящике, занимал там высокие должности, связанные с безопасностью. Если я не ошибаюсь, то он был сотрудником КГБ в звании полковника.

 

   С приходом перестройки он организовал некий кооператив, связанный с обществом инвалидов и потому имеющий налоговые льготы. Я знаю, что он помогал своим друзьям подработать в рамках этого кооператива.

   Сейчас он очень тяжело болен. После тяжёлой травмы у Игоря развилось сложное заболевание мозга, в результате которого он даже с трудом передвигается по квартире. Увы, видимся мы с ним редко. Лишь несколько раз в год говорим по телефону. Даже на наши традиционные ежегодные встречи одноклассников Игорь в последние годы не приезжает.

   Миша Тененбаум. С Мишей я и Лёша познакомились и подружились в 1950-м году, когда начали вместе учиться в Потёмкинском пединституте. Мы учились в одной группе в течение всего срока обучения. Ко всем экзаменам и зачётам мы, как правило, готовились вместе и обычно у него в полуподвальной квартире в Могильцевском переулке. Миша жил вместе с родителями. Его отец, Матвей Васильевич, был профессором или доцентом и преподавал в каком-то институте статистику. Мама, Елизавета Епифановна, происходила из богатой купеческой семьи, в то время, мне кажется, уже не работала. Миша был младшим сыном в семье. Старший брат его во время войны погиб на фронте. Старшая сестра его, Ирина Матвеевна, геолог, была замужем и вместе с мужем работала в Чехословакии.

   Матвей Васильевичи и Елизавета Епифановна смолоду занимались революционной деятельностью.  Матвей Васильевич был в своё время эсером, а в те годы, когда я с ним познакомился, мне кажется, он был членом компартии. Он был человеком очень скромным. Причём скромность эта была принципиальной. Она естественно вытекала из очень чистых и жёстких моральных устоев. Хотя они были уже люди не молодые и не очень здоровые, даже тяжёлую работу по дому они делали сами.  Нанять кого-нибудь для уборки в доме они считали недопустимым. Я никогда не видел Матвея Васильевича в галстуке. Он всегда носил чёрную косоворотку.

   В том же духе был воспитан и Миша. Он очень был похож в молодости на своего замечательного отца, но, пожалуй, отличался более твёрдым и непреклонным характером.

 

   Миша всегда был в оппозиции к существующему порядку, а Матвей Васильевич был человеком более мягким, и на этой почве между ними бывали споры и стычки. Однако они любили друг друга безмерно. Очень приятно было на них смотреть, когда они вместе без слуха и голоса пели старые революционные песни.

 

   Миша - человек исключительно эмоциональный и увлекающийся, абсолютно искренний и очень обидчивый. Это касается как его отношения к политическим и культурным идеям, так и к женщинам. Хотя наши с ним взгляды на мир всегда были близки, но полностью разделять его взгляды трудно в силу их абсолютной бескомпромиссности.

 

   В молодости он увлекался Китаем и Мао Цзэдуном, теперь он увлечён Америкой и американской культурой. Любое его увлечение, всегда абсолютно искреннее, захватывает его целиком, а предмет его увлечения представляется ему идеальным. Это относится не только к идеям научным, политическим или культурным. Также проявляется и его отношение к женщинам. Ухаживание за девушкой начиналось с предложения ей руки и сердца, Потом он на ней женился, а расставаясь с ней, он оставлял ей квартиру и порывал отношения с ней навсегда. Так было и с Полиной, и с Людой, и с Верой.

 

   В институте Миша был лучшим по успеваемости студентом и окончил его с красным дипломом. После окончания института он был оставлен в аспирантуре на кафедре теоретической физики. Руководителем его был профессор Семенченко из университета, а занимался он, насколько я помню, фазовыми переходами. Почему после окончания аспирантуры он не защитил диссертацию, я ума не приложу.

 

   После окончания аспирантуры он некоторое время преподавал физику в школе рабочей молодежи, а потом наш однокурсник Витя Тандит перетащил его на работу в почтовый ящик /…/, где Миша успешно работал /…/

   В 1961-м году, когда я уволился из ГИАПа и искал работу, Миша предложил мне работать с ним в этом ящике, и мы проработали там до начала 68-го года. Вместе мы бывали в командировках на полигоне. В дальнейшем, когда я полностью вошёл в курс дел, мы бывали на полигоне не вместе, а поочередно. Миша был руководителем группы анализа ошибок, а я замещал его во время его отсутствия на полигоне. В то же самое время на /…/ полигоне и на той же площадке /…/ был и Лёша Смысловский, который возглавлял аналогичную группу от своего Ленинградского почтового ящика, в котором он тогда работал. Быт и нравы на этой площадке Лёша прекрасно описал в своих воспоминаниях.

   Потом я перешел в ОКБ ЭТХИМ, где стал заниматься программированием, а в 71-м году Миша перешёл ко мне в лабораторию на должность главного специалиста, и мы с ним  вместе проработали в ОКБ ЭТХИМ вплоть до августа 1973-го года, когда я ушёл в СКБ АЛ и АС (или СКБ-1).

   Миша продолжал работать в ОКБ ЭТХИМ, названное теперь НПО «Техэнергохимпром», в должности начальника отдела. Потом он испортил свои отношения с дирекцией, да, пожалуй, и с сотрудниками своего отдела. За это время он успел жениться на своей сотруднице Лене Чохля.  Понимая, что ему надо уходить из отдела, он пригласил меня вернуться в Техэнергохимпром  в качестве его заместителя. Это было в мае 1979-го года. Уже в октябре Миша перешёл на работу в другой отдел, а спустя некоторое время вместе с Леной завербовался на работу на завод в Мубареке (Узбекистан). Там и он и Лена весьма успешно работали: Миша – главным специалистом и заместителем главного инженера, а Лена - начальником установки по производству серы. В 1989-м году у них родился сын Стёпа.

 

   Еще до отъезда в Мубарек Миша и Лена купили в смоленской области, недалеко от посёлка Угра, в деревне Иванково, избу и после возвращения из Мубарека они стали жить там, занимаясь сельским хозяйством. Там они и живут до сих пор, лишь на зиму переезжая в Угру в снимаемую квартиру, чтобы Стёпка мог там учиться в школе.

  НАЧАЛО                                      ГЛАВА 2.4 >