Война

 

  Счастливое начало лета 1941г. Летом 1941-го года мы должны были поехать с мамой в Ленинград. Нас пригласила провести у них лето мамина сестра, тётя Галя.  Дядя Юра Покровский, её муж, работал тогда на курсах усовершенствования командного состава инженерных войск Красной Армии – вот такое длинное название было у этих курсов. А сокращённое название было комичным – КУКСИВКА. Был он тогда майором или капитаном, и был он преподавателем на этих курсах в Ленинграде.  Точнее, под Ленинградом – в Царском Селе (тогда Пушкине). Перевели его на эту работу, наверное, лишь за год-полтора до этого времени.

   Пригласили они нас с мамой провести у них лето. Весна у мамы выдалась удачная. У неё был хороший заработок в театре кукол. Она делала куклы для актёра этого театра Завадского – двоюродного брата Юрия Александровича Завадского. Актёр этот играл собак, и мама делала ему несколько собак для эстрадных выступлений и выступлений в театре. Собаки были совершенно великолепные, а Завадский радовал меня тем, что когда он приходил к нам смотреть на куклы, он разыгрывал с ними разные сценки, уморительно лаял, и мне все это очень нравилось. Кончил я тогда второй класс. Было мне тогда 10 лет и впервые в жизни я должен был выехать из Москвы. До этого я никогда из Москвы не выезжал, не считая выездов на дачу. А тут мы с мамой должны были отправиться в дальнем поезде в Ленинград. Я ждал этой поездки с большим нетерпением. Ещё бы - ехать в дальнем поезде, увидеть другой город, жить вместе с Ленкой и Адиком, с которыми мы очень дружили. Даже когда они жили в Москве, поездка к Покровским в гости мной воспринималась как праздник. А тут мы всё лето будем вместе!

 

   И вот мы с мамой собрались и уехали. Было это сразу, как только кончились занятия в школе. Скорее всего, в последней декаде мая. Ощущение полного счастья я помню до сих пор. И можно ли было тогда подумать, что всего через месяц эта жизнь кончится и начнётся совсем другая, полная таких событий и трудностей, которые тогда представить было нельзя.

   Но пока всё было хорошо. Я лежал в купированном вагоне на верхней полке, привязанный за ремешок к какому-то крючку,  и смотрел в окошко.  Мама меня привязала, чтобы я, заснув, не упал с полки, когда она выходила в тамбур покурить.

 

  Пушкин и Васкелово. Приехали мы в Ленинград. Дядя Юра встретил нас на вокзале и привёз в Пушкин. Там нас за большим столом ожидала целая большая компания. Всё семейство. Тётя Галя. У нее было двое детей – Ленка, на три года младше меня, и Адик. Тогда он кончил 9-й класс школы, а  в 43-м году, то есть через два года после этих дней, он погиб на фронте. Там же был мамин двоюродный брат, Федя Выходцев, со своим сыном Юрой, которые жили в то время в Павловске, где Федя был директором дворца - музея. Павловск очень недалеко от Пушкина. Можно проехать на автобусе. А его сестра, Аня Выходцева, которая жила тоже с ними в Павловске, уехала в Минск к сёстрам, где её и застала война.

 

   Жили мы в Пушкине рядом с Александровским садом, в котором был основной дворец Николая второго. В этот парк мы ходили ежедневно. Ленка там каталась на трёхколёсном велосипеде. В парке была горка, которая называлась Парнас. На вершину её вела спиральная дорожка, по которой поднимались наши мамы, а мы с Ленкой бегали напрямую от витка к витку, сильно опережая наших родителей. Иногда мы ходили и в парк Екатерининского дворца, к Царскосельскому лицею и пруду, что недалеко от лицея. Не один раз были мы и во дворцах, а также ездили в Павловск. Экскурсию по Павловскому дворцу проводил дядя Федя. Моё детское воображение поразила висящая в одном из залов картина, на которой был изображён стрелок из лука. Он целился прямо в тебя, в какой бы угол зала ты не отходил.

 

   В Пушкине мы жили до 22-го июня, а именно 22-го июня, в воскресенье, вся семья должна была переезжать «на дачу». Что это была за дача? Дело в том, что дядя Юра вместе со своими курсами, на которых он преподавал, должен был выехать в летний лагерь. А  лагерь этот размещался на самой финской границе, у Лемболовского озера на Карельском перешейке, вблизи местечка Васкелово. В этом местечке располагались курсы, а мы должны были жить в отдельно стоящем домике, в бывшем финском хуторе, который после финской войны 39-40-го года оказался на нашей территории. Домик этот был полуразрушен. Половина его была разломана, и в ней был полуразломанный чердак, а вторая половина сохранилась. Вот в ней мы и должны были жить. Мы - это мама и её сестра, тётя Галя, дядя Юра и трое детей – Адик, Ленка и я. Но так получилось, что утром, когда мы ещё только грузили вещи на грузовую машину, чтобы на ней ехать туда, на дачу, на всё лето, стало известно, что началась война, что по радио выступает Молотов. Но выхода не было. Дядя Юра, как человек военный, должен был явиться в свою часть. Поэтому мы отправились в этот путь. Дорога наша лежала через Ленинград, и когда мы через него проезжали, то увидели, что все постовые милиционеры на перекрестках стоят с противогазами на боку. Уже вступили в силу некие военные правила.

   В Ленинграде на эту же машину погрузили скарб еще нескольких семей тех офицеров, которые должны были ехать в эти лагеря, и мы отправились дальше, совершенно не представляя себе, что же будет дальше. Состояние было весьма тревожное.

 

   Приехали, разгрузили вещи и расположились в этом домике. Устроились. Покровские жили в этом домике уже второе лето. Все там было обустроено. Домик этот стоял особняком. Ближайший к нему такой же домик был километрах в полутора, а километрах в двух, в другую сторону, располагалась воинская часть, в которой служил дядя Юра. Сразу же после нашего переезда он должен был быть постоянно в части, поэтому в этом домике мы жили без него – две женщины и трое детей.   

   Поначалу там всё было тихо - спокойно. Каждый день приезжала на велосипеде молочница – финка. Приезжала она очень рано утром, когда мы ещё спали. Поэтому за дверь выставлялся бидон, который она наполняла молоком и забирала деньги, которые лежали на крышке бидона. Жили мы обеспеченные молоком. Продукты какие-то у нас были. Всё тихо, мирно и прекрасно. Но однажды, я уж не помню на который день нашего пребывания, вдруг ночью мы услышали, что по чердаку кто-то ходит. Выйти конечно страшно, а шаги слышны. Все проснулись. Сидели тихо. Шаги то были слышны, то затихали, а потом с крыши дома послышалась стрельба, а после всё затихло. На следующий день мы узнали, что на крыше нашего дома устроились перешедшие границу несколько финских автоматчиков. По-видимому, их заметили, ночью дом наш был окружён, и с крыши их сняли наши солдаты и увели в часть. А мы продолжали жить в этом доме.

   В ста или двухстах метров от дома проходила линия Маннергейма. Это - ряд бетонных укреплений, в основном подземных и связанных между собой подземными ходами. Были и танки, врытые в землю, и торчащие из земли металлические трубы. Как нам говорил дядя Юра, это - вентиляционные трубы из подземных ходов. По-видимому, они были довольно глубокими. В трубы мы бросали камешки и считали секунды, пока камешек не ударится во что-то. Получалось, что самые глубокие были в несколько десятков метров.

   Однажды при одной такой прогулке (я в ней не участвовал, ходила тётя Галя с Адиком) тётя Галя заметила какого-то мужчину, который лазил по этим танкам и что-то там смотрел. Это было странно, потому, что эта зона была закрытой, пограничной. Адик сбегал к отцу и сказал об этом, а через несколько дней мы видели, как этого самого мужчину проводили недалеко от нашего дома под конвоем.

   Короче говоря, обстановка делалась всё более тревожной и стало ясно, что семьи военных надо было эвакуировать. Все ждали, когда нам дадут какой-то транспорт. И вот в один прекрасный день, я думаю, что это было где-то около 1-го июля (по-видимому, прожили мы там 8-10 дней), всем семьям офицеров для перевозки вещей дали большой грузовик с большим двухосным прицепам. Грузовик и прицеп был загружен вещами офицерских семей. У нас с мамой был только один чемодан. В прицепе -  мама на ручке этого чемодана, а я на скамеечке рядом, мы уехали в Ленинград. А тётя Галя и Адик с Ленкой остались. Спустя несколько дней их вместе с другими семьями офицеров эвакуировали в Кострому.

 

  Ленинград. В Ленинграде мы жили несколько дней у знакомого маминой семьи, врача Михаила Борисовича Кудашева,  на Ковенской улице, очень недалеко от Московского вокзала. Прожили мы там около недели. Уехать из Ленинграда мы никак не могли по той причине, что билет купить было невозможно. В это время серьёзных бомбёжек Ленинграда ещё не было, хотя воздушные тревоги уже были ежедневно. В городе была введена светомаскировка. Это значит, что с наступлением темноты ни в одном окне не должно было быть света. Просто зашторивание окон не помогало. Поэтому делались специальные светомаскировочные шторы из очень плотной чёрной или синей бумаги, которые навешивались на окна. На день они сворачивались в рулон над окном. По улицам ходили специальные патрули, и если хотя бы щелочка света была видна с улицы, они немедленно приходили в эту квартиру и выключали свет до устранения недостатков светомаскировки. На стёкла окон наклеивались крест-накрест бумажные  полоски для того, чтобы осколки стёкол не разлетались при взрыве бомбы. На чердаки домов в это время жители таскали мешки с песком, и мы с мамой участвовали в этих работах. Во всех дворах ставили бочки с песком для борьбы с зажигательными бомбами, которые во время первых налётов немцы разбрасывали в больших количествах.

 

   Надо сказать, что воздушные тревоги не производили очень уж угнетающего впечатления. Мы были к ним психологически подготовлены. Начиная с года 38-го или 39-го велось очень активное обучение всего населения средствам обороны. Все должны были сдавать нормы на значки ГСО («Готов к санитарной обороне») и ПВХО («Противовоздушная и химическая оборона»). Это делалось на всех предприятиях, в школах и, для неработающего населения, в домоуправлениях. Везде создавались бомбоубежища и санитарные, охранные, химические и другие звенья. Время от времени проводились учения, во время которых члены этих звеньев, надев противогазы, приступали к своим обязанностям – дежурили у ворот, подъездов и на чердаках, загоняли прохожих в бомбоубежища и таскали на носилках и перевязывали мнимых раненых.

  

   Каждый день мы ходили с мамой на Московский вокзал и стояли во дворе вокзала в длиннейших очередях. Билеты почему-то продавали в окошечках касс под открытым небом. Но всё было тщетно. Билеты мы купить не могли. И вдруг однажды нам повезло. Началась воздушная тревога. Сирена. Люди стали разбегаться в убежища, кассы на время тревоги закрывались. Мы тоже должны были куда-то бежать. И вдруг мама заметила, что в одной из касс девушка-кассирша замешкалась, закрывая кассу. Мама к ней подбежала и умолила продать нам билеты. Та сжалилась над нами, и во время тревоги продала нам билеты до Москвы на Савёловскую дорогу. Ехали мы кружным путём через Сонково, Кашин и Калязин.

   Поездка эта была ужасной. Поезд шёл до Москвы более полутора суток, вагон был забит людьми вне всякой меры. Всю дорогу мама либо стояла, либо сидела на краешке своего чемодана в проходе, а меня удалось запихнуть на третью, багажную, полку, где я лежал все эти полутора суток между какими-то узлами. Приехали мы в Москву в отчаянном состоянии.


  Москва и Горки. В это время в Москве нас ждали бабушка с дедушкой (мамины родители). Бомбёжки в Москве ещё не начались. Приехали мы в первой декаде июля, а бомбёжки в Москве начались, как известно, 22 июля, т.е. через месяц после начала войны. В эту первую бомбёжку на Москву было сброшено громадное количество зажигательных бомб. С этими бомбами жители справлялись довольно успешно. Дежурные на крышах и чердаках длинными железными щипцами сбрасывали «зажигалки» во дворы и на улицы, где другие дежурные засыпали их песком. Этим занимались даже школьники. Наша соседка по квартире, тихая скромная женщина, детский врач Фрида Моисеевна Мельман загасила 16 зажигалок. Но это было, когда все уже приобрели опыт. А в ту первую бомбёжку 22 июля в Москве сгорели все колхозные рынки. Видимо, там было много дерева и мало дежурных.

   Жили мы или у себя дома, или чаще ночевали у бабушки с дедушкой. Они жили на месте нынешнего ТАСС, в доме, который выходил на Леонтьевский переулок, улицу Герцена и Тверской бульвар. Окна их комнаты и парадный вход в квартиру выходили на Леонтьевский (тогда ул. Станиславского), а через чёрный ход можно было войти в квартиру со двора, ворота которого выходили на Тверской бульвар.

   Когда Москву начали бомбить, бегали мы в убежище, которое располагалось в подвале большого жилого дома на Тверском бульваре. Однажды, когда мы по дороге в убежище были в подворотне, выходящей на Тверской бульвар, на трамвайные рельсы упала фугасная бомба, разрушившая памятник Тимирязеву. Нас волной забросило вглубь двора. Памятник опрокинуло волной, он развалился на две части, а голову Тимирязева нашли на крыше дома. Но на следующий же день памятник был восстановлен, воронка на рельсах была засыпана, и на бульваре уже сажали цветочки.

   Так, в основном у бабушки, мы жили, пока не уехали на дачу к маминому старшему брату, дяде Мише. Дача у него была под Москвой, недалёко от станции Горки Ленинские Павелецкой ж.д., в поселке Новоновлинское, в 3-4 километрах от железной дороги на высоком берегу реки Пахры. Там мы и прожили до конца лета.

   Это были не лучшие дни. У мамы не очень складывались отношения со своим братом, да и бабушке там было не очень хорошо жить. У неё были напряженные отношения с женой сына, Марией Васильевной. Мария Васильевна была дамой властной, жадноватой и довольно бесцеремонной, а дядя Миша был полностью у неё под каблуком. Любое доброе дело для своих родителей он делал в тайне от неё.

 

   Дача у дяди Миши была большая и по тем временам шикарная. С большим садом. Жил он там только вдвоём с женой. Детей у них не было, но был замечательный эрдельтерьер Джерри. Это был замечательный пёс. С ним занимался специальный дрессировщик, который был соседом по даче. Пёс был выучен ходить в санной упряжке в паре с другим эрделем, и дядя Миша рассказывал, что зимой он ездил на них в маленьких санках. Мы кидали в Пахру деревяшку с привязанным к ней камнем, и Джерри нырял и доставал её со дна реки. Джерри ходил в магазинчик, который был в соседнем посёлке в километре - полутора от нас. Ему давали хозяйственную сумку с двумя ручками, плетеную из соломы, на дно её клали список продуктов и деньги. Он бежал в магазин, отдавал сумку продавщице и приносил её домой с продуктами. Джерри отличался не только необыкновенными интеллектуальными, но и духовными качествами. Меня он очень любил и мне покровительствовал. Если дядя Миша, приезжая из Москвы. давал ему конфетку или булочку, то он не ел её, пока не убеждался, что у меня есть тоже самое. Единственным его недостатком, который портил отношения дяди Миши с соседями, было куроненавистничество (или, наоборот, излишнее куролюбие). Он считал своим долгом каждую забежавшую на участок курицу немедленно придушить.

 

   Когда бомбёжки стали ежедневными (а точнее, еженощными), местное начальство предписало всем жителям посёлка построить убежища, называемые щелями. Щель представляла собой глубокую траншею длиной в несколько метров, перекрытую жердями, потом ветками, и покрытую сверху дёрном. Такую щель мы выкопали на поляне за задним забором участка. В щели была земляная скамейка на 6 человек, покрытая досками, и ниша, в которую ставилась керосиновая лампа. Каждый день мы всей большой компанией, включая Джерри, уходили в эту щель и сидели там до тех пор, пока не стихал гул самолетов и не прекращались разрывы зенитных снарядов. Там мы сидели, читали и дремали. Иногда над Пахрой отбомбившиеся немецкие самолеты сбрасывали бомбы, по-видимому, не использованные над Москвой. При этом они развешивали очень яркие осветительные ракеты на парашютах. Ракеты очень медленно опускались на землю, ярко освещая окрестности. Зрелище это мы наблюдали не один раз. Было оно очень красивым и тревожным.

   Так мы прожили до начала сентября. Потом мы вернулись в Москву и жили там до конца сентября или начала октября.

 

 

  Эвакуация. Кашин. В это время в Москве началась эвакуация семей тех, кто работал в какой нибудь организации. Мама моя формально нигде не работала. В то время она и бабушка работали как художники по договорам. По квартирам стали ходить представители местных властей и переписывать детей, подлежащих эвакуации. Тогда и было решено, что мы с мамой, бабушкой и дедушкой уедем в город Кашин Калининской области, где у дедушки жила его сестра Елизавета Михайловна Свешникова – тётя Лиза.

   Приехали мы в Кашин ночью, а вокзал находится в 3-4 км от города. Ночевали мы в каком-то домишке вблизи вокзала. В нём спали бабушка с дедушкой, а я и мама спали на каком-то топчане в сарае, и самым сильным впечатлением от первой ночёвки было бесчисленное количество блох. Наутро мы добрались до Свешниковых. Они уже договорились о размещении нас в домишке на окраине города. Мы снимали небольшую комнатку в деревянном домике на улице, у которой была лишь одна сторона. Второй стороной улицы был высокий забор, за которым была территория Кашинского санатория. В Кашине хорошие минеральные источники, из которых вытекает маленькая речка Серебрянка, впадающая в реку Кашинку. Кашинка - это уже приличная по размеру река, через которую переброшен единственный большой деревянный мост, по которому могли ездить даже большие грузовые машины. Кроме этого моста через Кашинку в двух или трёх местах города были переброшены пешеходные мостки с перилами с одной стороны. Местное население называло их «лавы». Мне кажется, что это были сезонные мостки. То есть на зиму их снимали, но в этих же местах ходили по льду.

   Центр города находился от нас на противоположной стороне Кашинки. Он состоял из большой площади, в центре которой размещался гостиный двор - квадратное одноэтажное каменное здание, окружённое крытой галереей. Все это здание состояло из отдельных маленьких магазинчиков и на местном наречии называлось «галдареей». С одной стороны этого здания размещался базар, который функционировал только по воскресениям. Торговля шла с возов. С другой стороны площадь замыкал громадный красивый, но не действующий и частично разрушенный собор святой Анны Кашинской. На площади находилась также трёхэтажная гостиница с рестораном на первом этаже, и рядом кинотеатр. От площади вверх в гору шла главная улица, состоящая из двух - трёхэтажных каменных домов, в которой располагались все городские учреждения, включая милицию, больницу и библиотеку.

   Все магазины «галдареи», как это ни странно, работали, хотя в них почти ничего нельзя было купить – полки были пусты. В магазине книг и канцтоваров можно было купить только брошюры типа «Блокнот агитатора», «Советы огородникам» и «Как разводить кроликов». Эти брошюры были очень дёшевы, и я покупал их в большом количестве, выбирая с самой плохой бледной печатью. Их можно было использовать вместо тетрадей, которых и в помине не было.

   В школу я осенью 41-го года и зимой не ходил, но читал очень много. В то время я увлекался Лермонтовым и переписывал в эти «тетради» понравившиеся мне стихи.

   В керосиновой лавке не было керосина. Однако в ней мы покупали клопомор, чтобы заливать его в коптилки, которыми освещалась по вечерам комната. Коптилки я наловчился делать сам, вырезая из жести старых консервных банок прямоугольник, сворачивая его на гвозде в трубочку и вставляя фитилёк. Эта конструкция закреплялась в горлышке аптекарского пузырька, в который наливали клопомор. Такие коптилки были у каждого, и с ними мы по вечерам читали, ставя коптилку непосредственно перед книжкой. С приближением зимы мы всё более страдали от темноты и холода. Всех нас спасало чтение, благо проблем с хорошими книгами у нас не было. Все вечера мы все четверо проводили за чтением.

   Было и ещё одно развлечение. Очень я любил слушать рассказы деда. Хотя мне было всего 10 лет, дед рассказывал мне иногда вполне серьёзные и сложные вещи, например, о том, как была построена судебная система в России, - по его мнению, наиболее совершенная и демократичная в мире.

 

   В это время в Кашине было очень много интеллигенции. В основном это были ссыльные по политическим статьям. Кашин был примерно в 160-ти километрах от Москвы, а от Ленинграда и ещё много дальше, поэтому там, в соответствии с правилом «минус сто» или «сто первый километр», могли жить те, кто успел к этому времени освободиться от тюрьмы или лагерей после репрессий 37-го и более ранних лет. Правда, почему-то большинство из них были не москвичами, а ленинградцами.

   Ленинградцем был, например, Профессор. Так его называли все местные жители. Я не знаю, кто он был по профессии. Кажется, математик. Мама познакомилась с ним на рытье окопов вблизи города. Профессор, видимо, здорово бедствовал. У него было одутловатое, опухшее от голода лицо, причём это явно была нездоровая одутловатость. Он познакомил маму и ещё кое с кем из ссыльных. Среди них был очень интересный и симпатичный мне мужчина. Мне он казался пожилым, но теперь я понимаю, что ему было лет 40-45. Имя его я уже не помню. Это был высокий, довольно стройный мужчина с усами, как у Максима Горького. Был он в прошлом каким-то очень крупным инженером, то ли гидростроителем, то ли авиастроителем. В Кашине, где было тогда одно единственное предприятие, сапого-валяльная фабрика, он применения себе найти не мог, но подрабатывал тапером в кинотеатре. В зале кинотеатра, перед первыми рядами, но сбоку от экрана, стоял рояль, на котором он играл перед началом каждого сеанса, а если фильм был немым, то и во время сеанса. Когда кончался сеанс, мы иногда с мамой задерживались, и он нам играл какие-то мелодии по нашей просьбе на этом же рояле. Встречались мы с ним иногда и в городской столовой, особенно в тот период, когда мы получали талоны за рытье окопов.

   В кино мы ходили довольно часто. Это было доступное развлечение. Очень мне запомнился тот вечер, когда мы с мамой пошли на фильм, который назывался «Разгром немецких  войск под Москвой». Это был  прямо праздник. В Кашине было довольно много эвакуированных москвичей, зал был абсолютно полон, и во время фильма не раз раздавались аплодисменты. Я помню, с каким восторгом мы потом, вернувшись домой рассказывали бабушке про этот фильм.

   Мама моя подружилась с заведующей городской библиотекой. Она тоже была из ссыльных из Ленинграда. Она нам рассказывала, что это библиотека редкая по своему составу книг. Формировалась она ещё задолго до войны из реквизированных библиотек помещиков, которые жили в своих имениях вблизи Кашина. Надо сказать, что книги там были замечательные. Я там проводил время часами. Ходил между полками свободно и выбирал всё, что мне хотелось почитать. Мне заведующая и домой эти книги давала, и там на месте я читал, когда мама с ней беседовала. Впервые там я прочитал целый ряд писателей, которых раньше не знал. Там было полное собрание сочинений Станюковича. Впервые я прочитал его «Морские рассказы». Там же я впервые начал читать Джека Лондона. Потом уже я прочитал Джека Лондона целиком, будучи аспирантом, а первые его рассказы и повести  я начал читать в Кашине.

 

   В декабре 1941-го года умер дедушка. Он упал, потерял сознание и, не приходя в сознание, через сутки умер. Каким образом маме удалось организовать похороны дедушки, ума не приложу. В тамошних условиях это было очень непросто. Мы были в незнакомом городе. Мы почти никого не знали – эвакуированные. Денег у нас практически не было. Дед получал пенсию 110 рублей, на которые мы и жили. Все вчетвером.

   Какой-то наш сосед сколотил сам из каких-то необструганных досок гроб. И вот в этот гроб мы положили деда, и с мамой вдвоем на детских саночках везли этот гроб на противоположную сторону города Кашина, через весь центр и дальше на окраину, на Кашинское кладбище. Там нам помогал какой-то пожарник, который жил недалеко от кладбища. С ним как-то договорились. Он выкопал могилу и помог нам опустить гроб и закопать его. Поставили там дощечку, простую, деревянную, на которой  было написано, что это Валентин Михайлович Шаланин. И уже потом, когда уже кончилась война, спустя много лет, сын деда сделал на этой могиле маленькую каменную дощечку, на которой было написано имя деда. И когда мы с Наташей ездили в 1968 году, в ноябре, в Кашин, нам удалось разыскать дедову могилу. Даже был ещё жив тот пожарник, которому мы привезли какие-то деньги за то, что он ухаживал за этой могилой.

 

   После смерти деда жизнь наша в Кашине стала, конечно, еще труднее, потому что мы были лишены вообще всех источников существования. Маме было очень трудно найти какую-нибудь работу в Кашине. Правда, она всегда, ещё и при жизни деда, как-нибудь и чем-нибудь подрабатывала. Она хваталась за любую работу. Например, одной богатой семье нужно было оклеить обои. Я помогал маме в этой работе. За работу мама получила весь оставшийся клейстер, который был сварен для того, чтобы клеить обои. Это была прекрасная плата по тому времени, потому что клейстер варился из ржаной муки, и мы потом прекраснейшим образом все эти остатки клейстера уплетали дома с жадностью.

   Помню, что мама подрядилась сделать местному фотографу новый задник в его мастерской. Это тоже мама делала за какую-то еду.

   Мама одно время была мобилизована на рытьё окопов, я ездил с ней – тоже помогал, но окопы в основном рыли другие люди, а мы с мамой занимались тем, что обкладывали эти окопы дёрном: вырезался дёрн и им обкладывались края окопов. Ну и за это мы с мамой получили талоны, позволявшие нам получать еду в Кашинской  городской столовой: какой-то суп или даже, бывало, какое-то второе, типа кровяных котлеток.

   Нужно сказать, что с едой в Кашине было очень тяжело, гораздо хуже, чем в Москве. В Москве с питанием было гораздо лучше даже когда мы, после возвращения из Кашина, жили совсем без карточек. В Кашине был голод страшнейший.  Самое страшное – то, что  в Кашине абсолютно не было соли. Стакан соли на рынке стоил таких денег или, скорее, таких вещей, которых у нас практически не было. Вот я помню, что два стакана соли и немного ржи (зерна) мы получили, когда продали на рынке после смерти деда его перламутровые карманные швейцарские часы.

   Карточки в Кашине были, но на эти карточки выдавался только хлеб. Ничего, кроме хлеба, не бывало, да и хлеба подчас по неделе-две не было. Иногда вместо хлеба выдавали какое-то количество немолотого зерна или молоко, прошедшее сепаратор, которое называлось обратом. Один раз за всё время нашего пребывания в Кашине по этим же карточкам выдали по стакану соли.

   Пока был жив дед, его пенсии нам вполне хватало, потому что всё, что продавалось по карточкам, стоило гораздо дешевле. Потом, после смерти деда, какое-то количество денег стал присылать бабушке дядя Миша – по почте. Я помню, что мы несколько раз получали от него какие-то деньги. Ну, этих денег нам вполне хватало на то, чтобы выкупить то, что можно было получить по этим несчастным карточкам. Деньги практически не имели никакой ценности. На рынке на них ничего нельзя было купить. Ценились только вещи и труд.

 

   Ещё не самое голодное, но самое тревожное время было осенью 1941-го года. В середине октября немцы взяли Калинин.

   Сначала мы увидели, как едут автомобили. Несколько автомобилей промчались на очень большой скорости через Кашин и поехали куда-то дальше. В Кашине они не останавливались. Как потом стало известно, это уезжали Калининские банки. Потом было несколько автомобилей с каким-то городским начальством. Через некоторое время в Кашин вступила отступающая армия.

   Во дворе нашего дома остановилась машина с группой солдат. Несколько дней они там жили – в доме уже места не было. В доме разместились несколько офицеров. Я помню, что они боялись выходить по вечерам на улицу. Они боялись солдат, потому что отступившие части были деморализованы.

   Войска вскоре покинули город, и в него стали входить беженцы, которые шли пешком (а это более 100 км) из Калинина. Когда они шли по мосту через Волгу, немецкие самолеты обстреливали их из пулемётов. В нашем доме останавливалась женщина, которая была совершенно в жутком состоянии. Она уходила вместе с тремя детьми из Калинина, и один её ребенок, когда они шли по мосту, был расстрелян летающими немецкими самолетами, а она с двумя другими детьми уцелела.

 

   К весне обстановка в Кашине несколько нормализовалась. Стало спокойнее, но и более голодно. Кашин немцы совсем не бомбили. Только в районе вокзала упали несколько бомб, а вокзал был в некотором отдалении от города. Войск, которые проходили через Кашин осенью, теперь в городе не было. И, вообще в городе солдат практически никаких не было. Если не считать, конечно, солдат раненых. Дело в том, что в Кашине в своё время был, по всей видимости, хороший санаторий.  И он был сравнительно недалеко от нашего дома. Вся противоположная сторона улочки, на которой мы жили, это был забор санатория. Но во время войны этот санаторий занимал военный госпиталь. Там, за оградой, довольно часто можно было видеть, как по территории прогуливаются раненые солдаты.

   Наличием этого госпиталя я довольно успешно пользовался, потому что на задворках нашего дома в большом количестве  рос какой-то одичавший чеснок. И лук зелёный тоже рос. Я нарывал  этого чеснока и лука, перелезал через забор на территорию госпиталя, и там ходил и предлагал раненым солдатам пучки лука. Они с удовольствием и жадностью – им всегда хотелось чего-нибудь остренького – этот лук у меня брали. Иногда мне предлагали за этот лук какие-то деньги, а я говорил: «Нет, мне никаких денег не надо, но, если вы можете, насыпьте мне в коробку (которую я носил всегда с собой) немного табаку».  Солдаты спрашивали: «Неужели  ты куришь – такой маленький?» (было мне соответственно 10 лет). Я отвечал: «Нет, это для моей мамы». А мама у меня была страшная курильщица и очень страдала от отсутствия табака.  И вот, я помню, что приносил  домой собранный табак, к маме приходил Валентин Валентинович Свешников, и они вместе с удовольствием покуривали  вот этот обменённый у солдат на лук табачок.

   Были у нас некоторые проблемы с водой. Дело в том, что на нашей улице была колонка, к этой колонке мы ходили за водой и приносили в ведре воду. Но вода была очень невысокого качества. Просто-таки плохая вода, невкусная вода. А вот если пойти подальше, то на территории санатория текла речушка  - из минеральных источников. В Кашине были минеральные источники. Речушка эта называлась Серебрянка, и вся целиком она была из минеральной воды. Она вытекала из этих родничков. Эта вода была изумительно вкусная. Я помню, что за какую-то небольшую плату нам эту воду приносила старушка по имени Аннушка. И мы пили  очень вкусную воду с территории санатория. Самим нам эту воду доставать так просто не удавалось, потому что на территорию санатория пройти было нельзя. Там спрашивали пропуск, а с ведром через забор не перелезешь. Аннушка же эта работала на территории санатория. И она нам иногда притаскивала одно или два ведра  этой очень хорошей воды.

 

   В самом конце 1941-42-го учебного года, на две или на три недели я был  определён в школу в третий класс – заканчивать его. Так как я  хорошо к тому времени читал, писал и считал, то меня прекрасно аттестовали - на одни пятёрки. И в результате, года потеряно не было. Замечу, что в этот учебный год в Москве школы не работали.

   В школе, кроме того, что я учился, я ещё получал стакан щей на большой перемене. Школьные щи были не в современном смысле слова щи. Они были сварены из свекольной ботвы, без мяса и жиров. Просто свекольные листья варились, и эту похлёбку давали всем в школе по стакану в день. И также полагалось по одной булочке чуть побольше пятачка из ржаной муки в день. Но когда мама определяла меня в школу, ей вдруг предложили в школе вести уроки рисования, и она этим занималась полгода следующего учебного года. Денег она за это не получала. По договоренности она преподавала за щи, которыми расплачивалась школа – за те самые щи, которые получали ученики. Мы приносили их домой в кастрюле и все – бабушка, мама и я – питались дома этими щами. Это была очень большая подмога.

 

   В сентябре 42-го года я пошёл в 4-й класс. И вдруг выяснилась любопытная вещь. В школе, естественно, была пионерская дружина. Неожиданно в классе меня выбрали в совет пионерской дружины. А надо сказать, пионером я никаким не был, потому что во 2-ом классе ещё в пионеры не принимали, а в третьем я практически не учился. А в Кашине оказалось, что я пионер. Причем, как выяснилось, в журнале, где записывались краткие сведения об учащихся, было написано, во-первых, что я пионер, а во-вторых, что я еврей. Видно, у моей учительницы никаких сомнений это не вызывало, никого она не спрашивала, и я был записан пионером и евреем. Таким образом, в пионеры мне вступать не пришлось.

   В нашей школе было очень много испанских ребят, потому что в Кашине  располагался интернат для детей, которых привезли в Советский Союз во время войны в Испании. И они остались в Кашине, и учились в этой школе. Многих этих испанских ребят я знал. Но вот сейчас уже в моей памяти почти никто из них не остался.

   Меня удивляет такое странное свойство памяти. Всё-таки я проучился в этой школе почти год. Однако почти никого из своих одноклассников не помню. Помню, буквально, одного-двух человек. Был у меня приятель – одноклассник Юра Пахомов. Я бывал даже у него в гостях и он у меня. Жил он где-то в центре. В большой хорошей квартире. Отец его был генералом и находился на фронте. Помню еще одну девочку, Иру Гогулину, которая училась со мной в одном классе и жила на нашей улице. Это была очень интеллигентная семья, которая любила музыку, дома у них стоял рояль, и то ли мама её, то ли бабушка иногда играла на рояле.

 

   В самом конце 42 года дядя Миша организовал для мамы пропуск в Москву. Вызов этот был подписан заместителем министра какого-то министерства, в котором  в это время юрисконсультом работал дядя Миша. Вызов был липовый, вызывали её якобы на военный завод для работы. На самом деле никакой работы для мамы на этом заводе не было. Но этого вызова было достаточно, чтобы  получить пропуск в Москву и получить билет на всю семью. Таким образом, в первой половине января 1943-го года нам удалось уехать из Кашина, и мы вернулись в Москву.


   Возвращение. Москва.   Но так как вызов был липовый и никакой работы маме предложить никто не мог, то жили мы здесь без прописки, потому что, раз ты не работаешь, ты не мог быть прописан. А если ты не был прописан, то не мог получить и карточки. Поэтому мы жили без карточек.

 

   За время нашего отсутствия наша комната была занята – в неё поселили какого-то инженера Максимовича с женой. И вот эту комнату, когда мы вернулись, перегородили пополам шкафами, и мы жили в одной комнате с ними. И была какая-то длинная тяжба по получению этой комнаты обратно, которая окончилась тем не менее благополучно. Комнату нам вернули, но уж не помню, сколько месяцев мы прожили  вот так: две семьи в одной комнате, разделённой пополам шкафами. Но, конечно, большую часть времени мы проводили у бабушки в Леонтьевском переулке, потому что она много болела. В 1943-м году она умерла.

 

   После новогодних каникул я начал ходить в школу, но не в 131-ю, потому что в Москве уже ввели раздельное обучение, а школа №131 стала женской. Мужской стала новая школа №135, и это было хорошо. Она была ещё ближе к дому. Это сразу улучшило и наш быт. Во-первых, в школе были какие-то завтраки. Во-вторых, меня, как одного из наиболее голодных, прикрепили к детской столовой, которая размещалась в помещении нынешней Некрасовской библиотеки в Сытинском переулке. Там можно было обедать по талонам на месте или взять этот обед на дом. А когда кончился учебный год, я получил путёвку на детскую оздоровительную площадку. Она помещалась в 131-й школе. Туда я приходил утром. Нас кормили трижды в день (завтрак, обед и полдник), был даже тихий час - для этого было помещение с раскладушками. Там можно было играть, читать. На этой площадке я познакомился с Женей Рубцовым. Потом я с ним учился пару лет в одном классе, но дружба наша сохранилась надолго.

Спустя какое-то время мама сумела прописаться в Москве, и мы наконец получили карточки. Жизнь стала по сравнению с Кашиным замечательной. Мы ежедневно получали хлеб и кое-какие другие продукты. Прикреплены наши карточки были к Елисеевскому магазину. Там иногда приходилось стоять в длинных очередях, чтобы по этим карточкам получить наиболее выгодные продукты.

   Подозреваю, что по поводу карточек нужны некоторые пояснения. Карточки выдавались местными властями один раз в месяц, где точно - не помню, но, наверно, в домоуправлениях. Они были именными, с печатями. Карточки были разных категорий: "рабочие", "служащие", "детские" и "иждивенческие". Каждый человек получал три вида карточек: хлебные карточки с талончиками на каждый день; продовольственные, в которых было несколько талонов с номерами: на мясо, на сахар, на молоко и жиры и на крупы. Например, по хлебным "рабочим" карточкам выдавалось ежедневно 600 грамм хлеба, по "служащим" – 500 грамм, а по "детским" или "иждивенческим" - по 400 грамм. Кроме этих обычных категорий карточек существовали и так называемые литерные карточки: «литер А» и «литер Б». Эти карточки выдавались очень большим начальникам, крупным учёным и работникам военных заводов. Были еще карточки УДП (Усиленное Дополнительное Питание). В народе их называли «Умрёшь Днём Позже». Эти карточки давались наиболее ослабленным людям. Я не уверен, но, кажется, это делалось по заключениям поликлиник. Одно время я получал такую карточку. Были также промтоварные карточки с талонами, на которых было указано, скольким условным единицам каждый талон соответствует (к доллару эти единицы отношения не имели). 

   Карточки надо было прикрепить к определенному магазину. Для этого вы приходили в магазин, вас записывали в список прикреплённых, а на карточках ставили ещё и печать магазина. А далее все продукты вы получали в этом и только этом магазине. Внутри магазина на стене вывешивались большие листы ватмана, на которых были списки тех номеров талонов, по которым сегодня магазин отпускал продукты с указанием возможных замен. В течение месяца, по мере завоза продуктов, талоны объявлялись, т.е. заносились в этот список новые номера талонов. При этом была возможна некоторая свобода выбора. Например, объявлялось, что с сегодняшнего дня по талону номер 3 на сахар вы можете получить 150 грамм сахара или 300 грамм леденцов, а по талону на жиры - 50 грамм масла или 250 грамм комбижира или 1 литр суфле (это была такая сладкая и вкусная жидкость, похожая на растаявшее мороженое). При каждой покупке кроме получения денег продавец ножницами вырезал из ваших карточек соответствующие талоны и тут же клеил их на листы бумаги для последующего отчета.

 

   В промтоварных магазинах кроме цены товара указывалось количество единиц, которые вырезались из промтоварной карточки при покупке этого товара. Например, за брезентовые башмаки на деревянной подошве (большинство школьников в них ходило) надо было отдать 125 единиц, и из вашей промтоварной карточки продавец вырезал талоны на 100, 20 и 5 единиц.

 

   Потеря хлебных или продовольственных карточек переживалась как величайшая трагедия. Человек, потерявший карточки, был близок к самоубийству, но надо сказать, что люди, потерявшие карточки, как правило вызывали живейшее сочувствие у окружающих, и все старались хоть чем-нибудь да помочь такому бедолаге.

 

   Своих одноклассников по 4-му классу я почти не помню. Хорошо помню только одного симпатичного и весёлого мальчонку, который мне очень нравился. Это был  Олег Охлобыстин, с которым я в дальнейшем встречался и дружил, но уже не по школе.

   На следующий учебный год состав нашего класса очень сильно изменился, и вот уже в пятом классе у меня появилось много друзей и приятелей. В первую очередь это Никита Бескин, с котором я учился ещё в первом классе. Тогда я с ним особенно дружен не был, а вот мама моя познакомилась с его отцом. Отец Никиты, Осип Мартынович, приходил за Никитой в школу, и родители наши болтали в ожидании конца уроков. Естественно, как «старые знакомые» мы с Никитой сблизились и много времени проводили вместе или у него в квартире 403 дома Нирнзее, или у нас. Потом я очень подружился с Яшей Нехлиным. Мы с ним были очень близкими друзьями до конца его, увы, очень короткой жизни. Яша умер в возрасте 38 лет. В том же классе учился и Саша Ольшанецкий. Он тоже входил в нашу компанию. С ним мы часто вместе проводили досуг. Жил он в доме напротив нашего, через переулок, и все мы часто играли в волейбол прямо на мостовой между нашей школой и министерством кинематографии.

   В параллельном классе учился Женя Рубцов, с которым я был знаком ещё по детской оздоровительной площадке. Он в то время был очень дружен с Толей Шиповым, который учился в том же классе. На переменках они ходили обнявшись и обсуждали, как отлить из свинца поршень для модели паровой машины, которую они тогда строили.

 

   В это время мама устроилась на работу в артель «Промхудожник». Там она брала работу на дом. В основном это была работа по изготовлению игрушек, чаще всего сделанных из папье-маше. Делались кукольные головки, носы с очками и другие игрушки. Мама была мастером на все руки. Она и делала из папье-маше сами головки и носы, затем их шкурила, грунтовала и разрисовывала. Я ей помогал на нескольких простых операция, ну и конечно ездил с ней сдавать работу и получать материалы. Комната наша вся была заставлена сохнущими изделиями. Одно время и я был оформлен в этой же артели и работал сам, а не только помогал маме. Жизнь начала налаживаться.

   Одновременно и с фронтов начали приходить добрые известия. С лета 1943-го года стали приходить сообщения об освобождении городов, захваченных немцами. По случаю этих побед  в Москве начались салюты. Первый такой салют был в августе 43-го года по случаю взятия Орла и Белгорода. Естественно, мы, мальчишки, бегали смотреть эти салюты обычно на Тверской бульвар или Пушкинскую площадь.

   Весной 45-го года салюты были почти ежедневными, потом пришло сообщение о падении Берлина, и наконец 9 мая по радио было объявлено об окончании войны. В нашей комнате собрались жильцы всей квартиры. Все обнимались, целовались и плакали. Кто-то принёс водку, и стали тут же отмечать победу.

   К вечеру у мамы сильно разболелась голова. Она всегда была склонна к мигреням. Единственное, что ей помогало, это сон. Поэтому она улеглась и заснула, а я с нашей соседкой по дому Леной Адах, которая недавно вернулась с фронта, пошёл на Красную площадь смотреть салют победы.

   Улица Горького была запружена народом. Со стороны Пушкинской площади несколько офицеров пытались проехать на виллисе к Красной площади. Толпа подняла этот виллис на руки и пронесла его вместе с офицерами целый квартал. Но дальше из-за толпы с таким грузом пройти было нельзя. В Охотном ряду против американского посольства стоял студебеккер, с которого американские офицеры поили водкой всех желающих. Мы всё-таки сумели пробиться до Красной площади и, стоя около  Исторического музея, смотрели весь салют.

   Над Красной площадью на аэростатах были подняты красный флаг и портрет Сталина, которые освещались с земли прожекторами. После салюта люди не расходились, поэтому всю обратную дорогу мы тоже пробивались через толпу.

   В этот вечер закончился большой и тяжёлый период нашей жизни.


< НАЧАЛО                                      ГЛАВА 1.3 >