Школьник

 

   Первые послевоенные годы. Война окончилась. Жизнь стала постепенно налаживаться. Уходили в прошлое башмаки из брезента на деревянной подошве. Когда я заработал в артели «Промхудожник» свои первые деньги, мы с мамой поехали на Тишинский рынок и купили мне с рук американские солдатские ботинки из светло-коричневой кожи на толстенной подошве. Они были очень красивыми, тёплыми и абсолютно непромокаемыми. Ходил я в них много лет. В школу я ходил в перешитых мамой гимнастёрках своего дяди Ю.Ю. Покровского и в его же военных брюках или галифе. Сапоги от него у меня тоже были. А в парадных случаях надевал единственные гражданские брюки и курточку с кокеткой другого цвета и с поясом на талии. Такие курточки мне мама шила из разных старых вещей.

   Продовольственные карточки ещё существовали, но открылись так называемые «коммерческие» магазины, в которых можно было купить продукты без карточек, но за баснословные деньги. На улицах начали продавать по «коммерческим» ценам мороженое. Обычная стограммовая пачка мороженого стоила 35 рублей. Эти пачки продавцы резали на кусочки, и можно было купить четверть или даже восьмую долю пачки. Но даже такого рода покупку можно было позволить себе крайне редко.

   Вполне доступным удовольствием было кино. Вблизи нашего дома было много кинотеатров. Только на Пушкинской площади было три кинотеатра: «Палас» - на месте нынешнего Макдональдса, «Центральный» - рядом с редакцией «Известий», где теперь метро, и «Новости дня» - в одном из маленьких домов, которые выходили на Тверской бульвар. Теперь там сквер перед рестораном Макдональдс. «России» тогда ещё не было, зато на Горького, где теперь драматический театр Станиславского, был детский кинотеатр «Победа» с очень дешёвыми билетами. Кажется, они стоили 5 копеек. Чаще всего я ходил в кинотеатр «Новости дня». Там шли документальные и научно-популярные фильмы. Сеанс продолжался меньше часа, а билеты стоили 10 копеек. Аналогичный кинотеатр был и в начале Арбата. Он назывался «Наука и Знание». Директором этого кинотеатра была бабушкина приятельница Зинаида Юльевна Бандровская, которой, уезжая в эвакуацию, бабушка и дедушка отдали своего попугая. В этот кинотеатр мы ходили бесплатно. Ходили мы и в «Победу» с Яшей Нехлиным.

   С Яшей мы много ходили и по театрам. Чаще всего - в оперетту, МХАТ и филиал Большого. Кроме того, соседка по коммунальной квартире Ксения Иосифовна Назаревич, завуч музыкальной школы, часто давала нам с Яшей бесплатные пропуска в Консерваторию.

 

   В это же время началось моё увлечение фотографией. Оказалось, что у нас в доме было несколько фотоаппаратов. Была пластиночная камера «Турист». Было даже несколько сохранившихся с маминого детства примитивных камер, прямоугольных картонных ящичков фирмы «Кодак», куда можно было заправлять широкую плёнку. Такая плёнка появилась в продаже вскоре после войны. Была она немецкого производства фирмы «Agfa». Снимки получались размером 6 на 6 сантиметров. Мы с Яшей оборудовали в стенном шкафу в коридоре нашей коммунальной квартиры фотолабораторию и там занимались проявлением и печатью фотографий. Там у нас был и самодельный фотоувеличитель, который когда-то давно сделал то ли мой отец, то ли его брат Юра. Я этим делом увлекся всерьёз, скупал в книжных магазинах и букинистических лавках массу всяких книг и брошюр по фотографии и все их тщательно изучал. Позже, когда я был в 10-м классе, приехавший в Москву отец подарил мне свой старый «ФЭД», и я перешёл на узкую плёнку. Когда я уже был аспирантом, я получил в подарок современную по тем временам узкоплёночную камеру «Зоркий–2». Её подарил мне Николай Николаевич Сухов, старый друг моего отца, в благодарность за то, что я занимался физикой и математикой с его сыновьями и обоих, Колю и Лёшу, подготовил к поступлению в вузы. В 1966 году моё увлечение чёрно-белой фотографией на бумаге закончилось в связи с появлением слайдов, а слайды вытеснила видеокамера.

 

   Тогда же началось моё увлечение физикой. Началось всё с чтения популярной литературы вроде Тома Тита или Перельмана. Но из всех книг Перельмана я больше всего любил «Занимательную физику» и знал её чуть ли не наизусть. Подогрел меня в этом отношении Никита Бескин. У него было много книг по физике. Я брал их у него, читал, а потом мы вместе их обсуждали и ставили различные эксперименты. А в восьмом классе у нас сменился преподаватель физики. Пришёл в школу Георгий Семёнович Дудников. Любителям физики очень повезло. И вообще мне со школой очень повезло. Но об этом нужен отдельный рассказ.

  

 Мне повезло со школой. Надо сказать, что в то время, когда я учился в школе, не было каких-то особых, специальных, престижных школ. Даже школы с усиленным изучением иностранных языков появились позже. Все средние школы были равны. Но некоторые из них были всё-таки «равнее». В первую очередь среди таких школ выделялась школа №110 в районе Арбата, в Мерзляковском переулке. Её возглавлял Иван Кузьмич Новиков. В ней учились дети многих известных людей и сами известные теперь люди. Там был очень хороший состав педагогов. Но я убеждён, что по составу педагогов наша школа не уступала 110- й. Директора нашей школы, Фёдора Фёдоровича Рощина, школьники боялись, родители недолюбливали, считая его грубияном. Как к нему относились педагоги, я не знаю, но думаю, что со страхом и уважением. Несомненно, что он был блестящим организатором. В школе были железный порядок и замечательные кадры педагогов.

   Математику преподавал Пётр Николаевич Смарагдов. Пожилой скромный человек, невысокого роста, щупленький, с вечно торчащим хохолком на голове. Говорил негромко высоким петушиным голоском. В то время не было принято награждать учителей, а Пётр Николаевич за педагогическую работу имел орден Ленина, который он никогда не носил. Имел он также дачу в Крыму, которую ему подарил Сталин. Требования его к ученикам были очень высоки. Ни один отличник не был застрахован от получения двойки за задачи, которые он давал решать во время уроков письменно на оценку, во время опросов. Чем сильнее был ученик, тем сложнее были задачи, которые он давал. Многие его не самые сильные ученики поступали успешно на мехмат и в другие сильные вузы. Он вёл педагогическую практику у студентов пединститута. Одна из его учениц, Юлия Ивановна Заварцева, работавшая в нашей же школе, впоследствии стала моей соседкой. Она мне рассказывала, что после смерти жены и после ухода на пенсию Пётр Николаевич жил на своей крымской даче. Юлия Ивановна ушла из школы на пенсию по выслуге лет, жила на той же даче и ухаживала за ним. Умер он на её руках.

   Физику преподавал Георгий Семёнович Дудников, по прозвищу «Жора». Это был очень своеобразный педагог. Он был мастером опроса. Спрашивал он ежеурочно чуть ли не половину класса. Слабых учеников он опрашивал на каждом уроке, а на сильных почти не обращал внимания. Сильных он привлекал к работе в физическом обществе, которое было организовано в школе. Председателем физического общества был аспирант МГУ Фок, сын академика Фока. Я бывал на заседаниях физического общества и после окончания школы, когда был студентом и аспирантом. Фок продолжал руководить физическим обществом даже когда стал доктором наук.

   Сам Георгий Семёнович излагал новый материал довольно сумбурно. Говорил он по-русски не очень правильно, с каким то своеобразным то ли украинским, то ли  белорусским акцентом, но очень образно и эмоционально. В восьмом классе весь годовой материал мы прошли очень быстро, чуть ли не за две четверти, а всё остальное время шло на повторение материала и зачёты по физпрактикуму. Занятия по физике шли в классе, а в физическом кабинете были расставлены приборы и оборудование, на которых надо было во внеурочное время выполнить более двух десятков лабораторных работ, надлежащим образом их оформить, провести все расчёты, получить правильные результаты и по каждой работе сдать зачёт. Принимали эти зачёты кроме самого Георгия Семёновича бывшие его ученики, студенты – физики, которых он успешно привлекал к этой работе. Такая постановка работы требовала и хорошего оснащения физического кабинета приборами. Дудников сумел найти шефов, которые помогали ему оснащать школу. Среди них были Министерство кинематографии и ФИАН. Дудников сумел договориться с директором, и ему отдали ряд помещений в подвале школы, где было бомбоубежище. Там были оборудованы мастерские и  кабинеты  электротехники, оптики и т.п.

   Школа непременно участвовала в олимпиадах по физике, которые организовывал университет, и наши ребята всегда были в числе призёров. Дудников ввёл традицию, по которой фотопортреты получивших первую премию вывешивались в физическом кабинете. Портреты имели тот же размер, что и портреты великих физиков, которые уже украшали кабинет. Так в физическом кабинете появились наряду с Ампером и Ньютоном портреты Никиты Бескина и Витольда Кочинского.

   Литературу нам преподавала Евгения Львовна Гольдич – маленькая худенькая старушка, как нам тогда казалось, с темно-рыжими гладко причесанными волосами, за что она носила прозвище «Золотая рыбка». Евгения Львовна была смелым человеком. В те трудные времена, когда в школьной программе не было ни Достоевского, ни Есенина, она рассказывала нам о «Преступлении и наказании» и читала стихи Есенина. Недаром в молодые годы она воевала в первой конной армии Будённого.

   Химию преподавала Мария Андреевна Иванцова, которая с другими авторами написала учебник, по которому тогда все учились.

   Географию преподавала Клавдия Ивановна Юркевич, ученица Николая Николаевича Баранского, высокая, полная и очень строгая дама. Она была городским методистом по географии и очень опытным педагогом. Меня всегда поражало её умение нарисовать в течении минуты на доске цветными мелками контуры карты любой страны мира со всеми реками и крупными городами. На этой карте ученик, вызванный к доске, должен был проставить названия рек и городов и показать полезные ископаемые, промышленность и сельское хозяйство.

   Историю древнего мира преподавал нам Аркадий Николаевич Ильинский, по прозвищу «Козёл», профессор, заведующий кафедрой в Городском Педагогическом Институте. Он был уже очень немолодым, с смуглым, почти коричневым лицом и ослепительно белыми шевелюрой и маленькой бородкой. А в 10-м классе к нам пришёл преподавать новую историю его аспирант Борис Львович Вульфсон, маленького роста, очень аккуратно и даже щеголевато одетый в костюм тройку. Он был совсем молодым, старше нас лет на пять и притом довольно сильно заикался. Однако он сумел овладеть классом как ни один другой педагог. Рассказывая новый материал, он ходил по классу заложив большие пальцы в карманы жилетки. Всё, что он рассказывал, было настолько интересно, что его слушали развесив уши. На его уроках была полная тишина, прерываемая только взрывами смеха, когда он рассказывал нам очередной исторический анекдот, чтобы мы, как он сам выражался, почувствовали аромат эпохи. Он был очень строгим и одновременно доброжелательным человеком. Все были в него просто влюблены. С Борисом Львовичем мы поддерживали контакты и после окончания школы, приглашали на наши традиционные сборища и навещали его дома.

 

Незадолго до окончания нами школы в ней произошёл несчастный  случай. Несколько ребят нашли где-то взрыватель от гранаты и пытались вскрыть его в мастерской в подвале школы. Произошёл взрыв. Один мальчик погиб, а другому оторвало кисть руки. В результате Фёдор Фёдорович Рощин был снят с работы. После этого директора стали в школе меняться, но ни один не оказался таким же хорошим организатором, как Рощин. Начался медленный упадок школы. Постепенно менялись учительские кадры. Приходили и неплохие новые учителя. Например, некоторое время преподавал в школе литературу Юлий Ким, известный впоследствии поэт и бард. Но таких учителей, как Смарагдов и Дудников, Юркевич и Иванцова, Гольдич и Вольфсон, заменить никто не мог.

 

 Однокашники. Но повезло мне не только с учителями. В школе была прекрасная атмосфера доброжелательности. Конечно, были определённые различные группы ребят, которых связывала дружба и какие-то общие интересы, но никакого антагонизма между этими группами не было. Хотя объективные предпосылки к этому могли бы быть. Школа располагалась в самом центре Москвы. Состав учащихся был довольно разнородный. У нас учились и дети партийной верхушки, творческой интеллигенции, актёров, писателей, учёных. Были дети и из самых простых и даже очень бедных семей.

   Моя школьная судьба сложилась так, что в школе у меня было очень много приятелей в самых разных классах. В 1946-47-ом учебном году я долго болел в первой половине учебного года, и уже в середине учебного года стало ясно, что догнать одноклассников без больших усилий мне не удастся. Мама по совету врачей решила, что меня следует оставить на второй год. Таким образом, мои близкие друзья и приятели были в двух выпусках школы. Со многими более старшими учениками школы я познакомился благодаря физическому обществу, а с младшими потому, что в своё время увлёкся работой с пионерами. Именно это и побудило меня поступать в педагогический институт.

   В выпуске 49-го года моими ближайшими друзьями были Яша Нехлин, Никита Бескин и Саша Ольшанецкий. Яша был одним из отличников. Между ним и другими нашими круглыми отличниками - Женей Смирновым и Володей Брагинским - шло постоянное соперничество в учёбе. Яша по характеру своему стремился во всем быть первым. Но Женя и Володя его подчас обходили. Женя был из простой и бедной семьи. Он был очень способным, весёлым и покладистым человеком. Учёба давалась ему очень легко. В классе его все очень любили. Его дальнейшей судьбы я не знаю. К Володе Брагинскому отношение было несколько более напряжённым. Некоторые считали его зубрилой. Он несомненно был очень усердным и работоспособным учеником, одним из сильнейших в школе физиков, но держался обособленно. Однако в дальнейшем стал крупным физиком, одним из виднейших у нас специалистов по вопросам гравитации. Сейчас он доктор, профессор и, кажется, член-корреспондент РАН. И Женя и Володя кончили школу с золотой медалью, а Яша вообще медали не получил потому, что в сочинении на тему «Человек в борьбе с природой», в эпоху самой ожесточённой борьбы с космополитизмом, наряду с Мичуриным и Тимирязевым писал об успехах Лютера Бербанка, за что и получил четвёрку при полном отсутствии грамматических и синтаксических ошибок.

   Яркой личностью был в нашем классе Женя Эдельман – сын дирижёра музыкального театра Станиславского и Немировича-Данченко, Владимира Эдельмана. Учился он весьма средне, но был очень музыкален. Он прекрасно играл на рояле и сочинял музыку. Он был автором музыки оперетты на тему школьной жизни, которая была создана и поставлена нашими совместными усилиями. Не менее яркой личностью был и Лёня Шапиро. Маленький, похожий на обезьяну, с громадными выразительными чёрными глазами, он был прекрасным чтецом. Он очень любил Бернса и на вечерах читал «Вересковый мёд» или «Королева Британии тяжко больна…» так, что у некоторых педагогов наворачивались слёзы. Впоследствии он стал эстрадным артистом. Я видел его в роли конферансье. Он взял себе псевдоним Леонид Шипов. В параллельном классе было также немало интересных личностей. Руководителем школьного джаза был Борис Нечецкий, сын солистки Большого театра Деборы Яковлевны Пантофель-Нечецкой. Он играл на саксофоне и трубе и пел довольно противным голосом. Лучшим танцором школы был Эрик Мэй. Особенно хорошо он танцевал танго. Его родители были известными эстрадными актёрами-кукловодами.

   В параллельном классе учился и Изя Мазо, который был ответственным в комитете ВЛКСМ за пионерскую работу. Мне много приходилось с ним общаться, когда я стал вожатым, а впоследствии я заменил его на этой работе. Впоследствии он стал хирургом-урологом, одним из крупнейших в этой области. Он руководит урологической клиникой в Первой градской больнице. Многие мои приятели и я пользовались его консультациями  и помощью.

 

   Этот выпуск 49-го года был исключительно сильным. Он был рекордным в истории школы. Из 47 выпускников двух классов 25 человек получили медали (15 золотых и 10 серебряных). Следующий выпуск, 50-го года, в который я попал, оставшись на второй год, такого количества медалистов не дал, однако десятка полтора медалистов на три класса (около 70 человек) у нас было. Этот выпуск был тоже очень хорошо подготовлен. Об этом говорит хотя бы тот факт, что письменный экзамен по геометрии с тригонометрией в нашем классе я единственный написал на 4, потому что запутался в вычислениях. Все остальные получили 5. По сравнению с теми задачами, которые давал нам Пётр Николаевич, экзаменационная работа показалась сущим пустяком.

   Но главная особенность этого выпуска 50-го года - это его дружба и спаянность. Эта дружба с годами не слабеет, что было бы вполне естественно, а крепнет и расширяется. В течение уже более чем 50 лет мы регулярно собираемся на наши встречи в первую субботу февраля. Иногда, обычно в круглые даты, это бывают широкие встречи. Так, например, по случаю пятидесятилетия окончания школы собралось 37 человек. Сначала такие встречи мы устраивали раз в 5 лет. Проходили они на квартире Алика Островского. У него была на улице Герцена очень большая квартира, в которой собиралось до 40 человек. Теперь у нас такой возможности нет, но хотя бы в узком кругу, до 12 человек, мы собираемся ежегодно. В течение нескольких лет такие встречи организовывались у Артура Барского. С годами мы всё больший интерес начинаем испытывать друг к другу и всё большую радость испытываем от общения. Однажды на такой встрече был наш любимый учитель истории Борис Львович Вульфсон.

  Несомненно, что основным инициатором и организатором этих встреч являлся Алик Островский. Обычно он заранее созывал у себя инициативную группу, в которую, как правило, входили Игорь Мирзоян, Артур Барский, Гарик Кудрявцев, я, иногда Саша Хайт, а позже Витя Кишиневский и Толя Шипов. Заранее продумывалась программа встречи, готовились анкеты, памятные значки, обсуждалось меню и т.п. Роль Алика и его жены Риты в сохранении традиции встреч, в поддержке контактов между нами переоценить невозможно. Хотя в школьные годы Алик своих  лидерских качеств и организаторских способностей не проявлял.

   Неформальным и формальным лидером нашего класса был Гарри Азгальдов. Очень энергичный и спортивный он был комсоргом (а может быть и старостой), одновременно он был капитаном волейбольной команды, которая занимала хорошие места в районе. Вокруг него была группа ребят очень разных. Гарик организовал совместные занятия по математике. Эти занятия заключались в совместном выполнении домашних заданий. Собирались у него дома. Он жил в доме 10 по Большому Гнездниковскому переулку. Активное участие в этих занятиях принимал Саша Крылов – один из лучших наших математиков. На самом деле его звали Юн, но в школе его называли «дед» или Саша. Он стал серьёзным математиком. Был аспирантом Соболева, одним из первых защитил докторскую диссертацию. Теперь он живет в Германии. Бывал на этих занятиях и Юра Гольдштейн. Он теперь тоже где-то за рубежом. Часто приходили лучшие волейболисты: два друга, Лёша Абрамов и Аркаша Трофимов, Саша Хайт, Марик Эстрин. Я бывал на этих занятиях, и атмосфера их мне очень нравилась.

   После окончания школы Гарик пошел в военно-инженерную академию, окончил её и адьюнктуру, получил звание полковника, защитил кандидатскую, а потом и докторскую диссертацию. Он занимается квалистикой и является чуть ли не основателем этой отрасли математики. Всё это далось ему непросто. Начальство долго не хотело отпускать его в адъюнктуру академии. Отпуская его, прямой начальник Гарика предупредил, что если он не сдаст вступительные экзамены, то он загонит его в гарнизон, куда Макар телят не гонял. Гарика смущал только экзамен по языку. Он не чувствовал себя хорошо подготовленным. Однако ему полагался отпуск. Как известно, офицеру к отпуску добавляется время на дорогу. Так для того, чтобы выиграть время, Гарик выписал себе билет на поезд до Владивостока и обратно и в дороге, в поезде учил язык.

   Гарик - один из немногих наших однокашников, который придерживается левых политических позиций, весьма критически относится к происшедшим переменам в нашей стране.

 

   Несомненно, влияние Смарагдова и Дудникова сказалось на нашем выпуске. Большинство наших выпускников - это инженеры, математики, физики. Но есть среди наших выпускников и люди других специальностей. Иоська Михайлов и Дима Панов стали географами. Оба - доктора наук. Ещё один доктор – геолог и поэт Вавка Грабовников, который в школе поражал своим умением поднятой ногой стукнуть по выключателю и зажечь свет. Целая группа наших оказалась на дипломатическом поприще. Это Лёва Гассель (Миронов), Саша Баскаков и, увы, уже ушедшие от нас Юра Демидов и Лёва Князев. Точно я не уверен, но мне кажется, что высшее образование получили все, а уж докторов и кандидатов наук существенно больше половины всех выпускников 50-го года.

 

   Были у меня приятели и в более ранних выпусках школы. В первую очередь это Тёма Сорокин. Познакомился я с ним не в школе, а у Смысловских. Родители Лёши дружили с тремя сёстрами Ефрон – Наталией Григорьевной, Еленой Григорьевной и Ольгой Григорьевной. Тёма - это сын Ольги Григорьены. У этого семейства был знакомый крупный ученый-генетик Владимир Владимирович Сахаров. В период борьбы с генетикой в нашей стране он был уволен со своей должности (кажется, директора института) и работал простым лаборантом. Так вот он согласился прочитать в домашней обстановке, в кругу знакомых, несколько лекций по генетике. Тёма, Лёша и я были в числе слушателей этих лекций. Эти лекции для меня были очень важны. Не только тем, что пробудили интерес к генетике, но - и это главное - утвердили меня во мнении, что существующий режим лжив и страшен.

 

   Среди моих приятелей из более старших классов был Лёня Волков. Мне кажется, мы испытывали взаимную симпатию. Беседы с ним были мне очень интересны, хотя встречались мы с ним не часто.

   А в младших классах знакомых и приятелей было немало. Связано это было главным образом с тем, что я  в восьмом классе вступил в комсомол и в качестве общественной работы стал работать пионервожатым, а потом и ответственным за пионерскую работу в школе.

 

   Пионеры. Как всё это началось, я не помню. Скорее всего, это дело случая. Как всякий комсомолец я должен был вести какую-то общественную работу. Нам с  Лёшей, когда мы были в восьмом классе, предложили быть пионервожатыми в третьих классах. Мы согласились и стали каждый со своим классом устраивать тематические сборы, ходить с ребятами на экскурсии, в детский театр и т.п. Как любитель физики я и с пионерами пытался использовать то, что я знал в этой области. Например, у нас был сбор, на котором мы делали всякие физические опыты, больше похожие на фокусы, которые я взял из книги Тома Тита «Занимательные забавы». Контакт с ребятами у меня установился очень быстро. Многие из них приходили ко мне домой. Даже много лет спустя, когда и я и они давно окончили школу, мы встречались как старые друзья. Это и Серёжа Нейбург, Юра Брегадзе, Коля Кропотов. Это занятие настолько пришлось мне по душе, что сказалось на выборе пути после окончания школы.

   На следующий год, когда я был в девятом классе, Изя Мазо, который руководил всей пионерской работой в школе, был, как всякий десятиклассник, освобождён от общественной работы, и я заменил его на этом поприще. Теперь мне в большей мере пришлось работать с пионерским активом и с отрядными вожатыми. Председателем совета дружины в то время был Володя Кассиль. Он был на пару лет и, соответственно, классов моложе меня. С Володей мы очень скоро подружились. Жил он очень недалеко и часто приходил ко мне, и мы с ним вместе обсуждали наши пионерские дела. Володя был сыном известного детского писателя Льва Кассиля. После школы он пошёл в медицинский институт, и теперь это известный врач-онколог. В это же время старшая пионервожатая школы Женя неожиданно в середине учебного года уволилась из школы, и на меня возложили её обязанности. Сделано это было почти официально, даже с утверждением в райкоме комсомола, но только зарплаты мне не платили. Теперь мне много приходилось иметь дела не только и не столько с пионерами, сколько с отрядными вожатыми, планировать и организовывать разные мероприятия уже в общешкольном масштабе. Занимался я этим весь девятый класс и, вопреки традиции, и добрую половину десятого класса.

   Вряд ли я бы справился с этой работой, если бы не помощь со стороны одного замечательного человека. Увы, не помню его имени и отчества. Он был научным сотрудником Академии педагогических наук и почему-то курировал нашу школу. У него я очень многому научился. Лаборатория Академии, в которой он работал, помещалась в  школе №169, недалеко от нашей школы. Он часто приходил в нашу школу, и я ходил в его лабораторию. По любому вопросу я мог посоветоваться с ним по телефону. Он имел на меня большое влияние. Собственно он и уговорил меня поступать в пединститут.

   В мои обязанности входил, в числе прочих, подбор пионервожатых во все классы. Однако выяснилось, что в некоторые классы я назначать вожатых не волен. Однажды ко мне в пионерскую комнату пришёл молодой человек, предъявил документ сотрудника ЦК ВЛКСМ и предложил отрядного пионервожатого одного из четвёртых классов перевести в другой отряд. На мой вопрос, кто будет вожатым в этом классе, он сказал, что туда уже назначен вожатым один из сотрудников ЦК ВЛКСМ, и завтра он меня с ним познакомит. Ларчик открывался просто. В этом классе учились два брата-близнеца, дети члена Политбюро Георгия Максимилиановича Маленкова. В школу их привозили на машине в сопровождении гувернёра. Как мне потом рассказал их новый отрядный вожатый, этот гувернёр тоже был назначен от ЦК ВЛКСМ.

   Целый ряд ребят из нашего класса в разное время были пионервожатыми. Это Саша Хайт, Лёва Гассель, Толя Похилевич, Алик Островский, Лёша Смысловский. Но лучшие наши вожатые были на класс моложе. Очень хорошо работали вожатыми два друга, Эдик Вейландт и Андрей Передерий. Они учились в одном классе и очень дружили. Пионеры своих вожатых очень любили. С Андреем я близко знаком не был, а Эдик подчас бывал в нашей компании. Эти имена стали печально известны в результате страшной, трагической истории. Вдруг однажды зимой или осенью неожиданно исчез Эдик Вейландт. Он вовремя не пришёл домой. Родители заявили об этом в милицию, но поиски его ни к чему не привели. До весны он числился без вести пропавшим, а весной, когда сошёл снег, где-то в лесу недалеко от Москвы был обнаружен его труп. Следствие установило, что он был убит своим другом, Андреем Передерием. Мотивом для убийства было то, что Эдик угрожал Андрею рассказать о каком-то неблаговидном поступке Андрея по отношению к знакомой девушке. В период следствия были временно задержаны Андрей и несколько его одноклассников, которые к этому времени уже окончили школу и поступили в институты. Мне кажется, что в их числе был и Витя Суходрев, который впоследствии стал очень известным человеком. Он долгое время был переводчиком руководителей нашего государства и теперь часто выступает с разными воспоминаниями по телевизору. Андрей сознался в содеянном, его судили и дали ему 20 лет лишения свободы. В «Комсомольской правде» была напечатана большая статья под названием «Плесень», в которой на примере этой истории обличалась развращённая золотая молодежь. Дело в том, что Андрей был внуком академика Передерия.

   Спустя несколько лет, когда умер Сталин и к власти пришел Хрущёв, Андрей из мест заключения написал покаянное письмо Хрущёву. Это письмо было опубликовано в «Комсомольской правде». Хрущёв ответил ему, и ответ тоже был опубликован в той же газете. В результате Андрей был освобождён досрочно, но я ничего о его дальнейшей судьбе не знаю.

 

   После окончания девятого класса я решил поработать в пионерском лагере. Вообще-то я устраивался по рекомендации Академии Педагогических Наук, которая курировала пионерскую работу в нашей школе, в лагерь Совета Министров. Заполнил анкету на шестнадцати страницах, проходил утверждение в Кремле (тогда я впервые ходил в Кремль), но не был допущен из-за Юрия Александровича Фридмана, который в то время уже более 10 лет «отдыхал» в Сталинских лагерях. Мне там же посоветовали пойти в Министерство Связи, где требовались вожатые в пионер-лагерь. Я там заполнил анкету уже только на 4-х страницах и был благополучно оформлен вожатым в старший отряд мальчиков. Меня спросили, нет ли у меня знакомой девушки на роль вожатой третьего отряда. Я предложил Ларису Мачкинис, которая тоже хотела поработать вожатой, и уже через 2 дня мы с Ларисой пересчитывали своих пионеров перед посадкой в автобусы.

   Лагерь был в десятке километров от станции Нара Киевской железной дороги. Лето в этом году было холодное и дождливое, и самым трудным в нашей работе было обеспечить ребят сухой обувью. Для этого, когда ребята ложились спать, мы собирали промокшую за день обувь, которую они ставили у кроватей, непременно связывая пару за шнурки, вешали на длинный шест в порядке расположения кроватей, относили в кухню и там вблизи ещё не остывших печей устраивали на просушку. А утром, до сигнала подъёма, расставляли сухую обувь у кроватей.  Все это приходилось делать довольно поздно, после того, как все ребята заснут. А перед сном я рассказывал ребятам прочитанные мною книги. В основном это были Жюль Верн, Марк Твен, Майн Рид, Кассиль и Гайдар. Эти мои рассказы пользовались настолько большим успехом, что угроза отменить эту традицию позволяла мне добиваться тишины в спальне и относительно быстрого успокоения. Однако самой большой трудностью для вожатых было постоянное недосыпание. В выходные мы в основном отсыпались.

 

   В лагере было семь отрядов и восемь отрядных вожатых. Восьмой вожатый не имел своего отряда, а подменял по очереди всех вожатых, так что каждый из нас имел один выходной в неделю. В лагере кроме начальника, старшей вожатой, физкультурника, музыкального педагога и медсестры, были только технические работники (повара, сторож, шофёр и т.п.). В первой смене педагогов в лагере не было. Работать было трудно, однако жизнь в лагере била ключом. Каждый день у нас был праздником. Были конкурсы, концерты, турпоходы, соревнования спортивные и неспортивные. Атмосфера была прекрасной, дружеской и домашней.

   Но по решению начальства со второй смены нам прислали для усиления кадров трёх педагогов – двух ленивых дам среднего возраста и одну активную старушку-литератора. Толку от них не было совсем. Одна из дам, которую ребята почему-то называли Мерседес, занималась только тем, что находила в лесу дальнюю полянку и, если не было дождя, загорала с книжкой. Вторую даму я не помню. А вот активная старушка-литератор, узнав, что у нас запланирован турпоход на дачу Крылова, заперлась на неделю в своей комнате, а потом на очередном совещании заявила, что она к этому турпоходу подготовила литературный монтаж из басен. Каково же было её разочарование, когда она узнала, что Иван Крылов – это не баснописец, а наш ночной сторож, на дачу которого мы собрались идти.

   Я был вожатым первого отряда (старшие мальчики). Ребята в отряде были разных возрастов. Я думаю, от 10 до 14 лет. Самым старшим был Лёня Фридман. Он был уже комсомольцем, хотя ещё ездил в пионерлагерь. Он в этом лагере бывал каждый год чуть ли не с шестилетнего возраста. Но не он был лидером в отряде. Лидером был Рудик Ушаков. Он был чуть помоложе Лёни, но пользовался абсолютным и непререкаемым авторитетом среди ребят. Он мне очень многим помогал, хотя и не всегда при этом пользовался вполне допустимыми педагогическими методами.

   Однажды во время мёртвого часа я должен был куда-то выйти и попросил ребят лежать тихо, а Рудика - присмотреть за порядком. Когда я возвращался, то услышал в палате какой-то шум, который однако быстро прекратился. Когда я вошёл, все тихо лежали в своих кроватях, но на лице у самого большого нашего бузотёра, Толика Маргулиса, были странные белые пятна. Я сразу понял, что произошло. Рудик Ушаков носил очень модные тогда белые парусиновые тапочки-туфли. Он был чистюлей и каждый день чистил эти туфли зубным порошком.

   Маленький и шустрый Толя Маргулис дружил со спокойным и даже немного флегматичным Вовкой Врубелем. Вова вполне оправдывал свою фамилию. Он был лучшим художником лагеря. И не только лагеря. Его прекрасный пейзаж под названием «Белый домик», где был изображён лагерный сортир, был отобран комиссией райкома ВЛКСМ на какую-то межлагерную выставку.

 

   Лариса командовала третьим отрядом. В её отряде был очень хороший мальчик Казик (Казимир). Он был сыном нашего музыкального педагога  Маргариты Нортбертовны. Как выяснилось позже,  они были моими соседями. Они жили на Тверском бульваре в доме, где был кинотеатр «Новости дня». Теперь на месте этого дома сквер перед МакДональдсом. Я часто встречал Маргариту Нортбертовну, и мы с удовольствием вспоминали этот небольшой и уютный пионерлагерь.

 

   Работа в этом пионерлагере укрепила меня в решении поступать в педагогический институт. И хоть жизнь сложилась так, что школьным учителем я работал всего два года, я почти всю свою жизнь где-нибудь что-нибудь преподавал, иногда по служебной необходимости, иногда с целью заработка, но всегда с большим удовольствием и часто с успехом.

   Школьные вечера. Теперь в школах устраиваются дискотеки. Это слово я впервые услышал в 1976 году, и то не в России, а в Болгарии. У нас в 135-й школе были вечера, наверное, потому, что слово «дискотека» ещё не существовало в русском языке. Школьный вечер - это нечто совсем иное, и на современную дискотеку совсем не похоже. Как правило, школьные вечера того времени начинались с концерта. В большинстве школ это были концерты художественной самодеятельности. Но в нашей школе эти концерты состояли из двух отделений. В первом отделении выступали профессиональные артисты – родители наших учеников, а уж во втором отделении - сами ученики. Дело в том, что в нашей школе училось много детей артистов самых разных жанров. На нашей школьной сцене пели Максим Дормидонтович Михайлов, Дебора Яковлевна Пантофель-Нечецкая и Канделаки, читал стихи замечательный декламатор Антон Шварц, и ещё выступала целая куча артистов оперетты, которых приводил тогдашний худрук оперетты Туманов, выступал Мартинсон, часто бывали кукольники Дивов и Мэй и т.д. и т.п.

   Но и вторые отделения концертов были у нас на высоте. У нас были замечательные чтецы. Прекрасно читал Бернса наш одноклассник из выпуска 49-го года Лёня Шапиро. В дальнейшем он стал эстрадным актёром. Юра Вуль с Женей Эдельманом подготовили прекрасный номер мелодекламации. Юра своим замечательным бархатным басом читал Лермонтовского «Беглеца», а Женя при этом аккомпанировал ему на рояле. Он играл некую составленную им фантазию, где превалировали темы «Шехерезады» Римского-Корсакова.

   Борис Нечецкий создал школьный джаз и руководил им. Борис играл на трубе и саксофоне, а иногда ещё и пел довольно противным голосом, отчего его мама, Дебора Яковлевна Пантофель-Нечецкая, сидящая в зрительном зале, зажимала уши. Я не помню, кто играл в этом джазе, но были там гитары, банджо и рояль.

   Ученик Френкель из какого-то более старшего, чем мы, класса пел тенором старинные русские романсы, в том числе и «Белой акации гроздья душистые…». Генрих Сперанский, наш одноклассник, пел романс на слова Пушкина «Дорожные жалобы».

 

   В восьмом классе Женя Эдельман и Саша Ольшанецкий решили написать оперетту на тему школьной жизни. В создании и исполнении её приняли активное участие Яша Нехлин, Никита Бескин и я. Решено было поставить её на одном из наших вечеров, но наше школьное начальство запретило нам это делать, я думаю, из-за того, что в ней были легко угадываемые шаржи на наших педагогов и директора. Однако эта оперетта всё же была поставлена, но не в нашей школе, а в женской школе №100, с девочками которой мы дружили. Скандал, однако, всё же был: потому, что вопрос об этой оперетте обсуждался то ли в РОНО, то ли на районной учительской конференции с какими-то негативными выводами в адрес нашей школьной администрации.

   Ставились на нашей школьной сцене и драматические отрывки. Помню, например, сцену у фонтана из «Бориса Годунова» в исполнении ученицы сотой школы Гали Шнейдер и Лёши Смысловского.

 

   Но всё это было лишь прелюдией к вечеру. Главной его частью были танцы. На вечера приглашались девочки из окрестных женских школ. Вначале это были 131-я и 124-я школы, а потом мы всё чаще стали приглашать девочек из 100-й школы. Танцы любили все – и те, кто умел танцевать, и те, кто почти не умел. Прежде всего танцы были поводом для знакомства. Во время танцев выяснялись отношения, складывались или разрушались пары. Танцы были важной и значительной частью нашей жизни.

   Практически во всех школах были кружки танцев. Они были платными, но вполне доступными для ребят из даже сравнительно бедных семей. В средних классах это были кружки бальных танцев. В них учили танцевать польку, краковяк, па-де-грасс, па-де-катр, па-де-патинер, полонез, мазурку и вальс. В старших классах были кружки западных танцев. В них учили танцевать венский вальс, вальс-бостон, фокстрот, танго и даже румбу, квик-степ и линду; однако в большинстве школ последние танцы запрещались.

   Хочу обратить внимание, что все эти танцы – парные. Никаких танцев, которые бы танцевали в одиночку, т.е. толпой, тогда просто не было.

   Танцевальные кружки тоже устраивали свои вечера, которые были как бы итогом определённого этапа обучения.

 

   Некоторые школьные вечера были общими, в которых участвовали все старшие классы. Обычно эти вечера приурочивали к праздникам. Иногда вечера устраивались и по параллелям (например, только 9-е классы). Такие вечера могли быть тематическими (например, Пушкинский вечер). Они могли быть и попроще, без профессиональных артистов, а только с самодеятельностью, но всё равно оканчивались танцами. А если учесть, что мы ходили не только на свои вечера, но и во все окрестные женские школы, то это были отнюдь не редкие явления, а на каникулах - так почти ежедневные.

   Были среди нас отличные танцоры, например, Эрик Мэй, Толя Шипов, Юра Демидов. Я тоже был не в числе худших.

 

   И вот, наконец, последний вечер в школе – выпускной. Я не очень хорошо его помню. Может быть, потому, что Роберт Шварц  пришёл на вечер с аккордеоном, футляр которого был заполнен запрещённой водкой.  На этом вечере Пётр Николаевич Смарагдов поднял тост за меня – единственного из выпускников, решившего стать педагогом.

 

   То обстоятельство, что среди родителей было много артистов, позволяло школе устраивать благотворительные концерты. Выпускались билеты довольно дорогие и распределялись среди родителей. Весь сбор от этих концертов шёл в пользу нуждающихся учеников. Я был на таком концерте уже в качестве родителя, потому что мои дочери, и Ольга и Алёна, учились в этой школе. Ольга проучилась в этой школе все 10 лет, а Ленка лишь до нашего переезда в новую квартиру в 1975 году.

 

   После 50-го года  для нас появился новый тип вечеров – традиционные вечера встречи выпускников. Эти ежегодные вечера проходили по традиции в первую субботу февраля. Я их посещал регулярно, а однажды был даже с обеими дочерьми. Увы, традиция эта прекратилась в связи с закрытием школы. Школа была закрыта в связи с тем, что детей в центре Москвы стало так мало, что нельзя было набрать нужное количество учеников, и помещение школы было отдано Высшей школе экономики. Но ещё до этого грустного события традиционные встречи нашего выпуска были перенесены на квартиру Алика Островского на улице Герцена. Алик и его жена Рита ухитрялись принять у себя более трёх десятков человек. К этим встречам мы тщательно готовились. Алик созывал у себя оргкомитет, который разрабатывал программу вечера, меню, готовил анкеты, фотостенды, памятные значки, распределял задания по доставке продуктов и напитков.

   Одной из самых крупных встреч у Алика по количеству участников была встреча в 1985-м году, по случаю 35-летия окончания школы. Жизнь - штука сложная, и, чтобы обеспечить себе достойное существование, Алик и Рита стали сдавать свою уникальную квартиру. Встречи наши однако не прекратились. Мы стали встречаться у Артура Барского. Правда, в более узком составе, но зато чаще. По крайней мере, ежегодно, но иногда и в первую субботу августа. К каждой нашей встрече Толя Шипов писал новую песню, посвящённую этому событию, и исполнял её под аккомпанемент гитары.

   Наконец в 2000 году стараниями Вити Кишиневского удалось организовать юбилейную встречу в помещении автомеханического института, на которой было более 33 человек, в том числе двое из Питера.

   Не знаю, как это ощущают мои школьные друзья, но для меня школьные связи оказались более прочными и тёплыми, чем студенческие.

 НАЧАЛО                                      ГЛАВА 1.4 >