Студент 

 

      Поступление в институт. Проблемы выбора института у меня не было. Идти в педагогический институт я решил ещё в девятом классе. А в какой именно - тоже было понятно. В то время в Москве было три педагогических вуза: Государственный Педагогический Институт им. Ленина, Городской Педагогический Институт имени Потёмкина и Областной Педагогический Институт имени Крупской. Первый готовил учителей для всего Советского Союза, и после его окончания выпускника могли послать, как тогда говорили, на Волго-Дон (имея в виду, надолго вон). Областной институт готовил учителей для Московской области, а Потёмкинский готовил учителей только для Москвы. Я никуда из Москвы не рвался и не хотел терять московскую прописку, и поэтому мой выбор был ясен. Тем более, что физико-математический факультет, на который я поступал, находился от моего дома в двадцати минутах ходьбы пешком. Он тогда размещался на улице Щусева (теперь и издавна - Гранатный переулок), прямо напротив Дома Архитекторов. /…/

   Факультет наш размещался в стандартном для того времени четырёхэтажном школьном здании из красного кирпича. Другие факультеты этого института размещались в самых разных местах Москвы. Например, литфак и естественный факультет были в таких же школьных зданиях на улице Гаврикова и в Давыдовском переулке, оба вблизи метро «Красносельская»,  геофак и худграф - в Несвижском переулке, недалеко от метро «Парк Культуры».

   Для поступления в институт в 1950-м году надо было сдавать 7 экзаменов: сочинение, устный экзамен по русскому языку и литературе, устную и письменную математику, иностранный язык, физику и химию. До экзамена по химии я добрался вполне успешно, с тридцатью очками. А перед химией я заболел и пошёл на экзамен с головной болью и температурой 39. Нужно добавить, что химию я знал неважно и экзамена побаивался. Я даже не помню, что я говорил на экзамене, но, по-видимому, у меня был страшный вид, и экзаменатор сжалился надо мной, спросил только по одному вопросу билета и, увидев в экзаменационном листе 6 пятёрок, поставил седьмую и отпустил. Это позволило мне даже в первом семестре получать повышенную стипендию – 275 рублей вместо обычных 220.

   В это время выяснилось, что Лёша Смысловский, поступавший на мехмат, провалился и забрал документы. Он подал их на наш факультет, в оставшиеся до конца экзаменов три дня сдал семь экзаменов и набрал 35 очков. Итак, мы опять стали учиться вместе.

 

   Курс наш состоял из двух отделений или, как их иногда называли,  потоков – физического и математического, а каждое отделение состояло из четырёх групп по 30 человек. Лекции по некоторым общим дисциплинам читались обоим потокам сразу. К таким дисциплинам относились ОМЛ (Основы марксизма-ленинизма), которыми нас пичкали 2 года, философия, политэкономия, история философии, педагогика, психология, история педагогики, школьная гигиена.

   По специальным дисциплинам лекции читались раздельно по потокам. Это очень большое количество различных курсов по физике и математике, начиная с общей физики и математического анализа и кончая весьма узкими и специальными курсами, вроде теории устойчивости движения или проективной геометрии. Эти курсы были как у физиков так и у математиков, но разного объёма и глубины. Кроме того, физики изучали методику преподавания физики, а математики – методику преподавания математики. Астрономию преподавали только физикам. Предполагалось, что выпускники физического отделения получают право преподавать физику и астрономию в средней школе, а математику - только в неполной средней, т.е. до 7-го класса. А математики - соответственно наоборот. Однако, чтобы получить право преподавания и физики и математики в десятилетке, было достаточно сдать дополнительный экзамен по частной методике, что я в своё время и сделал.

   Были у нас и факультативные курсы. Например, наряду с обязательным курсом психологии, по которому мы сдавали экзамен, был и факультативный курс. Он давал право преподавания психологии в средней школе. Был также факультативный курс истории физики. Оба этих курса я слушал и сдавал. Но об этом несколько позже.

   В отличие от других вузов, в педагогических институтах тогда срок обучения был 4 года, а всевозможных дисциплин - нужных и ненужных - мы изучали немало. Поэтому занятия у нас были довольно напряжёнными. В день всегда было по 4 пары, а уж факультативы были вне этого времени.

   Военной кафедры у нас не было, поэтому выпускали нас рядовыми необученными. И, в принципе, после окончания института можно было оказаться в армии. Так и произошло с моим однокурсником Витей Тандитом. Он после института отслужил 4 года во флоте. Однако большинство окончивших ребят в армию не призвали потому, что к моменту окончания института их сверстники уже отслужили срочную службу. А Витя Тандит ухитрился окончить школу и поступить в институт очень рано, что его и подвело.

   Правда, когда мы были уже курсе на третьем, у нас вдруг появилось некоторое подобие военных занятий. Собирали всех  мужчин со всех факультетов и занимались с нами в основном строевой подготовкой. Сейчас я точно не помню, но мне кажется, что вели эти занятия студенты – фронтовики. Они были как бы командирами взводов. В моём взводе командиром был Виктор Григорьев с литфака. Я с ним сталкивался позже, когда он стал аспирантом Е.А. Бокарёва в Институте языкознания и занимался интерлингвистикой, а я к тому времени стал заниматься эсперанто.

 

   Сейчас я даже представить себе не могу, как у меня хватало на всё времени и сил. Ведь начиная с первого курса, я регулярно подрабатывал частными уроками. На это у меня уходили все вечера. В сентябре  1950-го года, будучи ещё первокурсником, я женился на Ирине  Метлиной. Она была в это время студенткой железнодорожного техникума. В апреле 51-го года у нас родилась дочь Ольга. Мама моя в это время перестала работать и занималась Ольгой, а зарабатывание денег я взял на себя. Количество учеников у меня возросло. Поэтому учился я так. Во время семестра я только слушал и записывал все лекции, причём не в тетрадках, а на отдельных листах, которые я потом собирал в разные папки. Читать же их мне было некогда. На семинарских занятиях я тоже старался вникать во все решаемые задачи. К счастью, в течение семестра никаких заданий у нас не было. Зато в период зачётной и экзаменационной сессий откладывались все дела, отменялись все частные уроки, и подготовка к зачетам и экзаменам шла почти круглосуточно.

Ирина Метлина и Оля.

   Сейчас я даже представить себе не могу, как у меня хватало на всё времени и сил. Ведь начиная с первого курса, я регулярно подрабатывал частными уроками. На это у меня уходили все вечера. В сентябре  1950-го года, будучи ещё первокурсником, я женился на Ирине  Метлиной. Она была в это время студенткой железнодорожного техникума. В апреле 51-го года у нас родилась дочь Ольга. Мама моя в это время перестала работать и занималась Ольгой, а зарабатывание денег я взял на себя. Количество учеников у меня возросло. Поэтому учился я так. Во время семестра я только слушал и записывал все лекции, причём не в тетрадках, а на отдельных листах, которые я потом собирал в разные папки. Читать же их мне было некогда. На семинарских занятиях я тоже старался вникать во все решаемые задачи. К счастью, в течение семестра никаких заданий у нас не было. Зато в период зачётной и экзаменационной сессий откладывались все дела, отменялись все частные уроки, и подготовка к зачетам и экзаменам шла почти круглосуточно.

  Однокурсники. Как известно, педагогические институты - это институты благородных девиц. Мужчин в них ничтожно мало. Физмат всегда отличался тем, что на этом факультете мужчин было значительно больше, чем на других факультетах. В нашей группе из примерно 30-ти  человек было целых 5 мужчин. Во всех других группах мальчишек было меньше.

   Слово «мальчишки» не очень подходило ко всем нашим студентам. Хотя после окончания войны уже прошло 5 лет, вместе с нами поступали люди уже прошедшие войну. Они были на 5-10 лет старше нас и держались вместе и особняком. Учиться им было много труднее, чем нам, вчерашним школьникам. Я уже не помню, на каких условиях они поступали в институт, сдавали они экзамены или нет, но, во всяком случае, они принимались вне конкурса. У них уже был большой  и не радостный жизненный опыт. Если для нас всех первые послевоенные годы были годами надежды на лучшее будущее, то для бывших фронтовиков, которые в годы войны были самыми нужными людьми, послевоенные годы часто были годами разочарования. Они научились воевать, но, как правило, не имели ни профессии, ни образования, хотя по возрасту своему уже имели обязанности перед родными и близкими. У нас на курсе фронтовиками были Лёша Афонин и Володя Жулев.

   Должен честно признаться в том, что я не только однокурсников, точнее, однокурсниц, далеко не всех помню, но даже не всех девочек, которые учились непосредственно в нашей третьей группе физиков. В то время, как соучеников по школе я помню всех или почти всех. Ещё в период вступительных экзаменов и консультаций я обратил внимание на тихого молчаливого юношу, который приходил в институт с такой же тихой и молчаливой девочкой. Я с ними познакомился и узнал, что его зовут Миша, а девушку Инна. В первый же день занятий выяснилось, что и он и эта девушка оказались в нашей группе. В перерыве между занятиями  все мужчины (или, по крайней мере, все курящие мужчины) собрались на лестничной площадке. Там же был и Миша. Он скромно стоял в углу и, держа в руках карманные шахматы, изучал какую-то позицию. Лёша, который увлекался шахматами и играл примерно в силу первого разряда, тут же предложил ему сыграть блиц. Я за их игрой не следил, но после перерыва заметил, что Лёша помрачнел и вместо того, чтобы записывать лекцию, раскрыл карманные шахматы и внимательно в них смотрит. Я спросил его, в чём дело, и он с огорчением сообщил мне, что он где-то ошибся и этот парень задрал его в блице. На следующей перемене они снова играли блиц и снова с тем же результатом. Самолюбивый Лёшка совсем помрачнел и ходил понурый, пока на следующей перемене в аудиторию, куда перешла наша группа, не пришла второкурсница по имени Неля Шевелёва, которая была физоргом факультета, и не заорала: «Ребята! Где тут у вас кандидат в мастера Тененбаум». На этот крик отозвался Миша, и Лёшка сразу же повеселел. Проигрывать кандидату в мастера спорта по шахматам вовсе не было позорно.

   С Мишей и я, и Лёша сразу же подружились. Мы очень много в период сессий занимались вместе, втроём, как правило, у Миши. Он жил в Могильцевском переулке, рядом с Кропоткинской улицей (теперь - Пречистенка). Иногда с нами вместе занималась и Инна Пасынкова. Она жила в том же доме. Миша жил с родителями в отдельной двухкомнатной квартире. Правда, квартира эта была в полуподвальном этаже. Окна квартиры выходили в приямки, и только через верхнюю часть окна можно было видеть ноги прохожих. В институт Миша и Инна ходили вместе. У них даже был, как мне помнится, один портфель на двоих.

   Инна в группе подружилась ещё с тремя девочками, и они тоже были в нашей компании. Это Женя Цветкова, Лена Чистякова и Рита Ситникова. Я же в эту компанию привёл Яшу Нехлина. И в студенческие годы мы часто все встречались, проводили вместе досуг и даже пару раз совместно встречали Новый Год. Женя ещё в институте вышла замуж за студента естественного факультета  Лёву Корницкого, заядлого туриста. Туризмом у нас в институте увлекались многие. Из моих близких друзей заядлым туристом был Витя Тандит. Он учился с нами на одном курсе, но в институте мы особенно близкими друзьями не были. Нас жизнь свела позже, когда он, я и Миша Тененбаум вместе работали в почтовом ящике /.../. Тандит тоже женился на туристке с красивым именем Искра. Она училась на литературном факультете нашего института. В нашем же институте, но не помню точно, на литфаке или на историческом факультете, учился и тоже увлекался туризмом Юрий Визбор, а на несколько лет позже - Юлий Ким. Примерно одновременно с Кимом учился и один из основателей «Яблока» Лукин.

   Иногда мы бывали и у Лены Чистяковой. Она жила недалеко от Чистых Прудов. За ней одно время ухаживал Яша Нехлин, но что-то у них не сложилось. После окончания института она вышла замуж за молодого, но подающего большие надежды композитора, и также, как и Яша, умерла в довольно молодом возрасте.

   Неизменной старостой нашей группы была Муся Телешёва, девица /.../ неглупая. Училась она вполне прилично, а жила, как мне тогда казалось, у чёрта на рогах, в Бутове, в маленьком деревянном домишке с садиком и колодцем. Я был почему-то у неё пару раз. Мы вместе готовились к какому-то экзамену.

   Очень далеко живущей была в нашей группе и Галя Головина. Когда мы собирались на какие-нибудь вечеринки, она должна была уходить раньше, потому что к ней можно было добраться только на трамвае, который рано кончал работу, или на пароме через Москву-реку от Южного порта. Там я у неё никогда не был. Похоже, что жила она в Нагатинской пойме. Галя была высокой, крупной, довольно интересной блондинкой. Мне она нравилась, и какое-то время я за ней ухаживал. На старших курсах она жила у своей тётки рядом с метро «Новослободская», и вот туда я её нередко провожал. Галка страшно боялась экзаменов и зачётов и немножко играла под дурочку, хотя институт она закончила вполне благополучно и в дальнейшем работала в Институте горючих ископаемых, защитив там кандидатскую и докторскую диссертации. В этот период я её встречал очень редко, но кое-что знал о её жизни от моего школьного приятеля Миши Рогайлина и однокурсника Вадима Леваневского, которые тоже работали в ИГИ.

   Из мальчишек были в нашей группе ещё двое. Это Гена Гуськов и Олег Виноградов. Оба они блестящих успехов не показывали, и я не помню, окончили они институт или ушли раньше. Девочек остальных я почти не помню. Когда гляжу на фотографии, то иногда всплывают какие-то имена: например, Вера Кондрашова или Люся Горушитель. Кроме внешнего облика я о них почти ничего не помню.

   Неправда! С Люсей связаны два эпизода. Однажды на экзамене при подготовке к ответу она сидела недалеко от меня и я, оказывается, невольно своим присутствием мешал ей. Она долго нервничала и смущалась, а потом шепнула мне «отвернись» и,  задрав юбку, стала вытаскивать шпаргалки из удобных для этих целей штанов на резиночках.

   Второй эпизод. На семинаре мы решали следующую задачу по теории вероятностей: какой должна быть группа людей, чтобы с 50%-ой вероятностью двое из этой группы родились в один день. Ответ был: 22 или 23 человека. Наша группа была несколько больше. Проверка показала, что в один день родились Люся и я.

   Студенты старших курсов. Что же касается мужчин, то я, вероятно, помню их всех на нашем и на старших курсах. Это резкая отличительная черта нашего института: у нас не было разделения по курсам. Мы все были равны, и, несомненно, были знакомы друг с другом. Конечно, складывались те или иные дружеские компании, но входили в них студенты разных курсов.

   Признанным главой и авторитетом в нашей компании был Миша Биркенблит. Это был высокий и худой (даже тощий) брюнет с большим крючковатым носом, в очках и с хроническим насморком. Зимой он ходил в очень длинном, старом и сильно потёртом кожаном пальто. Когда мы были на первом курсе, он учился на третьем или четвёртом. Миша был очень разносторонним человеком. С ним было интересно говорить на любую тему. Казалось, что он знает всё и по любому вопросу имеет собственное мнение, как правило, весьма неординарное. В институте он вдруг организовал литературный кружок, на котором читались и обсуждались какие-то мало известные нам произведения. Часто он приносил с собой какие-то очень интересные статьи, в которых обсуждались весьма необычные физические и философские вопросы. Впервые от него я узнал о работах Козырева, связанных с изучением асимметрии вращения, и связанных с этим же вопросами течения времени во вращающихся системах. Эти и подобные вопросы обсуждались на уже упомянутом сундуке, который стоял в коридоре нашей коммунальной квартиры рядом с дверью в нашу комнату.

   Миша ухаживал за второкурсницей нашего факультета Маей Кеймах, но она предпочла ему Лёшу Смысловского. Позже, вероятно, уже после окончания института, он женился на аспирантке Лене Глаголевой (единственной у нас Сталинской стипендиатке). У них родилась дочь. Одно время мы жили недалеко друг от друга на даче в Салтыковке,  как раз в тот год, когда моим соседом по даче был Толя Шипов.

   У Миши Биркенблита была масса знакомых, самых разных людей из разных слоёв общества. Я помню, как он меня возил на квартиру к очень странному человеку, профессору Абельсону, автору очень хорошей популярной книжки «Рождение логарифмов». Абельсон, тогда уже очень немолодой и больной человек (у него была абулия – потеря воли), искал студентов, которые помогли бы ему написать задуманную им популярную книгу о высшей математике для дошкольников.

   На одном курсе с Мишей Беркенблитом учились Феликс Фридлендер и Алик Березман. Оба они учились блестяще. У Алика в студенческие годы была опубликована в серьёзном журнале статья с решением какой-то математической проблемы. Все были убеждены, что им прямая дорога в аспирантуру, но учёный совет рекомендовал не их, а Сашу Ремизова и Диму Кузьмина, просто потому, что их фамилии звучали лучше. Нельзя забывать, что это был 1952-й год.

   На один курс старше нас мужчин было совсем мало. Я помню лишь троих. Это Макс Вайнштейн, которого я знал мало, Гелий Хованов и Володя Егоров.

   Гелий Хованов был очень странным человеком. Он ходил наголо обритым или с очень коротким ёжиком на голове. Говорил очень невнятно себе под нос. Был довольно молчалив. Мог придти в гости, просидеть весь вечер и уйти, не сказав ни слова. Однажды он приехал ко мне на дачу, когда меня не было, посидел с моей мамой, потом пошёл к хозяевам дачи, попросил у них лопату, вырыл новую выгребную яму для дачного сортира и уехал. О нём ходила легенда, что он ранее учился в университете. Был страшным картёжником, за что его там прорабатывали на комсомольском собрании. Он дал слово больше в карты не играть и в день выборов опустил колоду в избирательную урну. Несмотря на тайну голосования, как-то прознали, что это его карты, и выперли его из МГУ.


Егоров, Корчагин и Смысловский у школы № 135.

   Володя Егоров был яркой личностью. Учился он очень хорошо, несмотря на то, что не мог ни читать, ни писать, кроме как по Брайлю. Он был слепым в результате, вероятно, какой-то наследственной болезни. Я думаю так потому, что его старший брат, Миша, тоже был слепым. Он окончил наш факультет и преподавал математику в школе слепых. Володя был очень живым и подвижным человеком. Он хорошо играл на гитаре и пел модные тогда песни из студенческого и туристского репертуара. Ходил он уверенно, никогда не пользуясь палкой. Все постоянные дороги он запоминал очень хорошо. Вблизи станции  Вельяминово Павелецкой железной дороги жил его отец. Он там был директором школы. Так в Вельяминове Володя на хорошо известной ему поляне даже ездил на мотоцикле. После окончания института он был аспирантом в МГУ то ли у Сергея Павловича Финикова, то ли у Павла Сергеевича Александрова. В этот период он женился на Ирине Метлиной, с которой я разошелся летом 1953 года (после окончания третьего курса). После окончания аспирантуры Володя много лет  преподавал геометрию в Академии им. Жуковского.

  Преподаватели. Состав преподавателей в нашем институте был очень неоднороден. Были и очень яркие фигуры и очень серые. Общую физику читала нам заведующая кафедрой общей физики, доктор, профессор, Зоя Васильевна Волкова. Читала исключительно нудно, вяло и неинтересно. А вот семинары вёл Юрий Васильевич Басов, человек очень яркий и несомненно талантливый педагог. Он был всеобщим любимцем.

   Математический анализ читал доцент Владимир Николаевич Молодший, прекрасный лектор и хороший человек. Он прошёл войну, был в плену, после - в фильтрационных лагерях, и это обстоятельство, как и склонность к крепким напиткам (на качестве лекций это не сказывалось),  закрывало перед ним возможность сделать карьеру даже в нашем институте.

   Очень трудно было слушать лекции по дифференциальной геометрии, которые читал известный в то время учёный Сергей Павлович Фиников. Читал он исключительно сумбурно, быстро и невнятно. В одной руке он держал мел, которым  быстро писал формулы и делал чертежи, а в другой - тряпку, которой почти тут же стирал всё это с доски. Слушали его «бригадным методом»: объединялись несколько человек, один пытался записывать произносимые слова, другой записывал формулы, третий рисовал чертежи, а четвёртый пытался что-нибудь понять. Однако когда  удавалось воссоздать из этих элементов лекцию, она оказывалась очень ясной и логичной.

   Полной противоположностью ему был доцент Нечаев, который читал нам высшую алгебру. Читал очень чётко, сухо и формально, выписывая на доске формулы аккуратным каллиграфическим почерком. По его лекциям было легко готовиться к экзаменам, но мне они не нравились.

   На старших курсах несколько предметов читал нам профессор Вульфсон Константин Семёнович. Это был человек небольшого роста с светло рыжими волосами с проседью, большим носом и очень тихим голосом. Он читал термодинамику, оптику, курс строения атома и, кажется, ещё что-то. Нам казалось, что он читает плохо. Он говорил тихо, немножко в нос, писал на доске длинные выкладки. Вполне мог в них запутаться, а потом целый час искать в них ошибку, стирая их с доски и заново выписывая. Однако, читая перед экзаменами курс его лекций целиком, мы понимали, насколько был глубок, строг и логичен прочитанный им курс. Позже я был его аспирантом и познакомился с ним гораздо ближе. Это был исключительно скромный и добрый человек. Он работал в области оптики вместе с Мандельштамом, Ландсбергом, Таммом, Франком. В физике известен эффект Вульфсона, касающийся рассеяния света в мутных средах. В молодости Константин Семёнович увлекался альпинизмом и в горах Кавказа некогда выручил из трудной ситуации Луи де Бройля, придумав как вызвать спасателей. В годы войны занимался разработкой просветлённой оптики, за что получил две Сталинские премии. Он был, кажется, единственным преподавателем нашего института, у которого был собственный автомобиль - маленький «Москвич-401».

   Астрономию нам читал профессор Воронцов-Вельяминов. Это очень известный человек в частности тем, что он автор школьного учебника астрономии и популярной до сих пор книги «Очерки о вселенной». Борис Александрович, высокий интересный мужчина, одевался подчеркнуто модно и франтовато в клетчатые костюмы. Был он неравнодушен к женщинам. Все студентки почти поголовно были в него влюблены. Лекции он читал замечательно, а экзамены принимал либерально. Его очередная любовница, Нина Кабанова, училась на нашем же факультете на курс старше нас. Лёша Смысловский, который увлёкся астрономией ещё в школьные годы, естественно стал его любимым студентом, а позже и аспирантом. О том, как это всё происходило, лучше прочитать в его воспоминаниях «Мои скороговорки». С лёгкой руки Бориса Александровича и Лёша и я получили прекрасную возможность подработки в Планетарии, но об этом позже.

   Практические занятия по астрономии вёл Михаил Михайлович Дагаев, активный член, а позже, кажется, и председатель ВАГО – Всесоюзного (или всероссийского) астрономо-геодезического общества. По-видимому, тяга к молоденьким девушкам - это профессиональная особенность астрономов. Михаил Михайлович женился на студентке нашей группы Лиде Багдасаровой.

   Совсем не остались в моей памяти преподаватели общественно-политических дисциплин, таких как основы марксизма-ленинизма, политэкономии, философии и т.п.

   Педагогику нам читала очень полная яркая брюнетка Элеонора Самсоновна Кузнецова. Мне кажется, что она была и каким-то партийным начальством на факультете. А психологию читала Антонина Марковна Бардиан. Нельзя сказать, что она была выдающимся лектором, но параллельно с основным, обязательным курсом психологии, она вела также факультативный углублённый курс психологии, и сдача экзамена по этому курсу позволяла получить право преподавания психологии в школе. В то время в школах ещё был такой предмет. Я этот курс посещал, экзамен сдал и даже проходил практику в школе, которая заключалась в подготовке и проведении одного урока по психологии. Вот этот факультатив был очень интересным. Он был больше похож на кружок. На заседания этого кружка Антонина Марковна приглашала иногда очень интересных людей. Так, например, у нас были профессор Соколянский, который занимался воспитанием  слепоглухонемых детей. Он приходил со своей слепоглухонемой ученицей Ольгой Скороходовой, которая была кандидатом филологических наук и автором трёх книг, посвящённых этой проблеме. Был у нас и Вольф Мессинг, известный в то время своими выступлениями с психологическими опытами.

   Методику математики нам очень скучно читал какой-то известный специалист, профессор Чичигин, но я его совсем не помню. А вот методику физики читал один из  авторов школьного учебника физики Александр Васильевич Пёрышкин, невысокий толстенький человек. Когда-то он работал над учебником вместе с Фалеевым, и «Физика» Фалеева и Пёрышкина переиздавалась многократно. Похоже, что Фалеев был основным автором учебника, но когда мы пришли в институт, Фалеева уже не было. Лекции Пёрышкина на меня особого впечатления не произвели, но вот его ассистент и новый соавтор учебника Вильгельм Вильгельмович Крауклис, который вёл у нас практические занятия по методике физики и в основном учил нас обращению с демонстрационными и лабораторными физическими приборами, был личностью яркой и интересной. Подозреваю, что он был основным автором учебника, хотя его фамилия и писалась на втором месте. Это был высокий, худощавый, совершенно седой старик, державшийся с офицерской выправкой и говоривший с сильнейшим прибалтийским акцентом. На вид неприступный и строгий, на самом деле он был добрейшим и душевным человеком, готовым помогать, объяснять и растолковывать непонятное каждому студенту.

  

   Но самой яркой личностью среди наших преподавателей был, несомненно, профессор Захар Аронович Цейтлин. В прошлом заведующий кафедрой истории физики в МГУ, в те трудные времена антисемитизма и борьбы с космополитизмом он был изгнан из университета и заменён Аркадием Климентьевичем Тимирязевым (сыном Климентия Аркадьевича Тимирязева, биолога, памятник которому стоит у Никитских ворот).

   Когда мы были на третьем курсе, деканатом было объявлено, что нам будет читаться курс истории физики. При этом настойчиво подчёркивалось, что он не обязательный, что экзамен можно сдавать по желанию, а можно и не сдавать. Записалось на этот курс человек 10, ходило человек 6, а экзамен в конце курса сдавали трое (Миша Тененбаум, Лёша и я). Цейтлин читал лекции в большой аудитории, очень громким голосом, иногда расхаживая по рядам так, будто его слушала полная аудитория.

Он был (или мне так казалось) глубоким стариком с длинными до плеч седыми волосами. Говорил он всегда очень громко потому, что был глуховат. Носил он весьма обтрёпанный пиджак и курил папиросы «Ракета» или «Спорт». Кроме лекций по истории физики один раз в две недели, другой работы у него, по-видимому, не было. Правда, в это время издательство «Академия» периодически выпускало однотомники избранных работ великих учёных мира. В этой серии вышли «Аристотель», «Ньютон», «Фарадей» и другие. Переводчиком или редактором многих из них был Цейтлин. Во всяком случае однотомники «Декарт» и «Максвелл» были точно подготовлены им. Но всё-таки это была эпизодическая работа.

   Однажды на его лекцию пришел наш декан Диденко, сел на заднюю скамейку и демонстративно спал. Видимо, это ему было нужно, как демонстрация лояльности к властям.

   Захар Аронович был горячим и последовательным картезианцем, сторонником Рене Декарта и вихревой теории эфира. Он не признавал основ теории относительности Эйнштейна, не отвергая её выводов, но утверждая, что к этим же выводам можно придти  в рамках  вихревой теории эфира.

   Цейтлин несомненно оказал на всех слушавших его студентов большое влияние. В наибольшей степени его идеями был увлечён Миша Тененбаум.

 

   Мы изучали очень много разных мелких дисциплин, и потому преподавателей у нас было очень много. Среди этих предметов были, например, электротехника и радиотехника и такие экзотические, как школьная гигиена, методика учебного кино и педагогическое черчение (мелом на доске).

   Семинары и практические занятия вели молодые ассистенты. Запомнились лишь длинная как жердь геометр Майа Ауссем,  математик Полякова, которую мужская часть нашей группы не столько слушала, сколько любовалась её стройными и красивыми ножками. Среди других, очень многочисленных наших преподавателей, мне запомнился лектор по истории педагогики Вигдоров - высокий благообразный старик, похожий на Кису Воробьянинова. Запомнил я его, наверно, потому, что декан нашего факультета предложил мне частный урок – готовить к поступлению в наш институт его внучку Галю. Деньги за эти  уроки я получал от её матери, известной в те времена писательницы на педагогические темы Фриды Вигдоровой.

   В студенческие годы, да и позже, частные уроки составляли очень важную часть моей жизни, но об этом ниже.

  Проблемы быта. Учёба – учёбой, но нужно было и деньги зарабатывать. До весны 1951-го года моя мама продолжала работать в артели «Промхудожник» и кроме этого бралась за любые оформительские работы, которые ей иногда предлагали её приятельницы-художницы Людмила Брониславовна Назаревич и Нина Угрюмова. Стипендия, которую я получал в институте, была очень незначительной добавкой в наш бюджет. Поэтому все  четыре года обучения в институте я давал частные уроки. Я начал этим заниматься будучи ещё школьником старших классов и подрабатывал таким способом не менее двадцати лет. В общей сложности у меня было значительно более сотни учеников. От этой работы я получал очень большое удовольствие. У меня была разработана методика подготовки абитуриентов к вступительным экзаменам по физике и математике. Я подобрал набор учебных задач, которые хорошо иллюстрировали теорию, и поэтому получались очень неплохие результаты. От предложений у меня много лет отбою не было, и я имел возможность выбирать учеников; но так как среди желающих нанять репетитора своим детям было очень много друзей и знакомых, которым я просто не мог отказать, то в результате я был очень перегружен. Особенно большая нагрузка у меня была летом, потому что я был свободен от занятий и это был период вступительных экзаменов.

   Немалое количество учеников мне предлагал декан нашего факультета Диденко. Среди них был /…/ сын декана Лесотехнического института, сын астронома Северного, дочь Фриды Абрамовны Вигдоровой и несколько детей каких-то полковников и генералов, которым я давал уроки почему-то в гостинице ЦДКА, где они жили. Моими учениками  были: /…/ Таня Альперович, Лёшины племянники –  Таня и Коля Милановы, сын друзей Смысловских, Льва Вениаминовича и Машеньки  Лидских - Гоша, муж Лариссы Мачкинис – Серёжа Черепов, дети друга моего отца - Лёша и Коля Суховы, брат мужа Аси Угрюмовой – Никита Подгорный, просто мой сосед Саша Кушнир. Мать Саши Кушнира, Нина Райнель, преподавала в 135-й школе английский язык и вела классное руководство. Она просила меня позаниматься с её учеником с редким и странным именем Пармен (дома его называли Памур). Мать Памура, очень интересная и интеллигентная дама, была переводчицей и преподавателем иностранных  языков. Я не помню как её звали, но как-то вполне нормально и просто. Когда я кончил заниматься с Памуром, она просила меня подготовить к экзамену на аттестат зрелости её великовозрастную дочь Джальди (дома её звали Лялей). Ляля уже была замужем и разведена, имела дочь Ирку и работала в библиотеке какого-то института. Но, чтобы оставаться на своей работе, ей надо было получить аттестат зрелости. Ляля была настолько заинтересована в занятиях, что сняла дачу в Салтыковке, и я с ней занимался по вечерам.

   Коллекция столь странных имён в этом семействе на Джальди не заканчивалась. У Пармена и Джальди был старший брат по имени Манки. Он был офицером, военным журналистом, и в то время учился в адъюнктуре военно-политической академии вместе с Тимуром Гайдаром (сыном Аркадия и отцом Егора), с которым Манки дружил. Манки мне сам рассказывал, что его в свое время вызывали в 1-й отдел академии и выясняли, откуда у него такое имя. Он объяснил, что его ненормальная мама назвала его так только потому, что когда он родился, то был похож на обезьянку.

   Нельзя не упомянуть самого любимого моего ученика, Володю Пельтцера. С ним я занимался физикой, а Лёша Смысловский -  математикой. Это был совершенно очаровательный парень, остроумный, весёлый, доброжелательный. Отношения с ним у нас быстро переросли в дружеские. Он долго поддерживал отношения с нами и после окончания наших занятий. Увы, теперь я полностью потерял его из виду.

 

   Частные уроки были не единственным способом подрабатывать деньги. Летом я для мамы и Ольги снимал дачу, и поэтому летом требовались дополнительные сезонные доходы. Прекрасный способ заработка придумал Володя Егоров и помог мне его осуществить. Мы с ним ездили по подмосковным деревням, и я своим ФЭДом  фотографировал детишек. Потом я, забравшись в стенной шкаф в коридоре, который служил мне фотолабораторией, проявлял плёнки, по ночам печатал фотографии, а потом  мы снова ехали в эти деревни и продавали эти фотографии родителям детишек. Фотографии нравились, и нас окружали многие, желающие сфотографировать своих детей. Этот способ заработка был довольно трудоёмким, но позволял в короткий летний сезон заработать несколько моих стипендий.

   Несколько позже, кажется, с начала третьего курса, благодаря Лёше Смысловскому и Борису Александровичу Воронцову-Вельяминову появился ещё один способ заработка. Это - работа в Планетарии. Сначала я там был экскурсоводом на астрономической площадке, потом подготовил несколько тем для выездных маленьких бесед в обеденные перерывы на предприятиях Москвы и ближнего Подмосковья, затем я начал читать лекции по физике в физическом зале планетария и даже подготовил и сдал методическому совету одну лекцию для большого зала (это уже будучи аспирантом), но на этом всё кончилось. Дело в том, что лекции в физической аудитории и большом зале объявлялись в афише у ворот Планетария, а в соседнем с Планетарием доме жил заместитель директора нашего института Абросимов, который курировал аспирантуру. Он вызвал меня, напомнил, что при поступлении в аспирантуру я подписал обязательство во время обучения в очной аспирантуре не работать ни на какой оплачиваемой работе, и предложил выбрать аспирантуру или Планетарий. Понятно, каким было моё вынужденное решение.

 

   Но вернёмся к студенческим временам. Лето 1951-го года мы жили в городе. Ольга была слишком мала, чтобы везти её на дачу. Поэтому я дачу не снимал. А на следующий год мы сняли дачу в деревне Чёрная, между станциями Нахабино и Гучково Рижской железной дороги, в той самой деревне Чёрная, где проходило моё детство. И даже у тех же хозяев Варбузовых, у которых мы снимали дачу до войны. Я не помню, какими соображениями мы руководствовались при выборе места. Возможно, мама хотела жить поближе к своей сестре: Покровские в это время жили в Нахабине. Но это был не самый удачный выбор – мы жили далековато от станции. Несмотря на это, мои друзья по институту меня посещали. Хорошо запомнилось мне одно такое сборище. У нас в саду за столом сидела большая компания. Был Лёша с Майей, Миша  Тененбаум с Инной, Миша Беркенблит с Леной Глаголевой, Володя Егоров и Наташа Ваксман. Это были уже сложившиеся пары. Поэтому никто не удивился, когда вместо одного из тостов Миша Тененбаум заявил о том, что они с Инной решили пожениться. Потом с аналогичными заявлениями выступили все остальные присутствующие, кроме Володи с Наташей. Это уже было некоторой неожиданностью. Вскоре после этой встречи Наташа и Володя расстались. А через год с небольшим, когда я разошёлся с Ириной, она вышла замуж за Володю Егорова. Примерно в это же время женился и Толя Шипов. Все эти браки оказались не слишком прочными. Они распались менее чем за три года (исключая Беркенблита и Глаголеву – о них я ничего не знаю). Итак все стали семейными людьми. У всех появились дети, и проблема дачи для всех стала острой.

   Летом 1953-го года я снял дачу в Кучине (точнее, между станциями Кучино и Салтыковская). Там мы жили всего один сезон. А когда настало время думать о даче на следующий год, мне позвонил приятель моего отца Сергей Васильевич Левов и сказал, что его знакомая, Анечка Денисова, ищет в Салтыковке дачу на лето. У неё есть вариант, но он на две семьи. Он дал мне её адрес, и я немедленно к ней поехал и познакомился. Анечка заканчивала естественный факультет нашего же института. Она недавно вышла замуж и в это  лето была в положении. На следующий же день мы с Анечкой и двумя её подругами поехали в Салтыковку. Хозяева, Берта Наумовна и Михаил Львович Райхлины, сдавали небольшой летний отдельный домик в глубине сада. Домик состоял из двух комнат и террасы, которая была общей и служила столовой и гостиной. Мы тут же сняли его на всё лето  пополам с Анечкой. Анечка была моим дачным компаньоном два или три сезона, а затем вторую половину дома попеременно снимали разные люди. Среди них были и Толя Шипов с первой женой Валей и дочкой Маринкой, и моя тётка Галина Васильевна с Юрием Александровичем, и мамина двоюродная сестра Тамара со своим мужем Алексеем Константиновичем Анчаровым.

   Надо сказать, что в Салтыковке из года в год снимали дачу Левовы, сезон или два для маленькой Ленки поблизости от нас  снимал дачу Лёша, недалеко жили летом Миша Биркенблит и Лена Глаголева, сезон или два снимала дачу моя великовозрастная ученица Ляля с дочкой Иркой. Можно себе представить, какие весёлые и шумные компании собирались у нас. Особенно по выходным, когда ко всем там живущим приезжали ещё друзья или родственники. Устраивались различные развлечения, игры, шарады (которые профессионально ставили Мария Ильинична и Игорь Алексеевич, приезжавшие к Лёше), прогулки на пруд, в лес и на речку, большие общие застолья.

   Однако в будни моя работа не прекращалась и во время летних каникул. Или я ездил в Москву давать частные уроки, или ученики приезжали ко мне на дачу, и где-нибудь в саду, под яблонями, я рассказывал про законы Ньютона и решал задачи.

   Практика. Несмотря на то, что программа наших занятий в институте была очень перегружена (надо ведь было уложить в четыре года кучу нужных и ненужных знаний), практические занятия были на каждом курсе. На первом и втором курсе это была так называемая пассивная практика. На неделю или две нас посылали в школу, но вести уроки нам ещё не доверяли. Мы сидели в качестве слушателей на уроках, писали психологическую характеристику назначенного нам ученика и знакомились со школьной документацией. И только начиная с третьего курса педагогическая практика стала активной. В марте 1953-го года я пришел на практику в школу №110. Этой школой руководил известный директор Новиков, а физику в этой школе преподавал Иван Адамович Слонов. Он и был руководителем практики той маленькой группы студентов, которая была распределена в эту школу. Помню лишь то, что свои первые уроки я давал шестиклассникам.

   Всё впечатление от такого важного события, как первые уроки не в качестве репетитора с отдельно взятым учеником, а с целым классом, испортил мне Иосиф Виссарионович, который ухитрился умереть в дни нашей практики. Всем уже было не до каких-то там практикантов. Некоторые уроки отменялись. Вместо них устраивались траурные митинги и линейки. В школьном зале установили портрет Сталина, обложенный цветами и лентами, и пионеры по очереди стояли у этого портрета в почётном карауле.

 

   Вспоминается мне практика, но не педагогическая, а научная. Кажется, когда мы были на третьем курсе, мы должны были выполнить курсовую работу. Нам были предложены разные темы. Выполнять их можно было небольшими группами. Мы с Мишей Тененбаумом выбрали экспериментальное исследование эвтектики расплавов металлов. Для этого надо было создать целую установку. Нам отвели для неё небольшую комнатушку с кафельным полом (помещение бывшего туалета) и приставили к нам стеклодува. Он обучил нас работе с газовой горелкой. Навыки стеклодувных работ очень мне пригодились, когда я начал работать в ГИАПе.

   Расплавы для наших экспериментов надо было получать в очень глубоком вакууме, поэтому установка состояла из форвакуумного насоса, который позволял получать вакуум порядка долей миллиметра ртутного столба, и ртутного насоса Ленгмюра, позволявшего получать в тысячу раз более глубокий вакуум. Какой-то хитрый манометр МакЛеода позволял это ничтожное давление измерять. Я даже не помню, кто руководил этой нашей работой. Мне кажется, что это было продолжение диссертационной работы нашего декана Диденко.

   Пригодился мне и опыт работы с Мишей Тененбаумом. Миша исключительно тщательно работает со словом. Очень критично и самокритично относится к каждой написанной фразе. Он способен десятки раз переделывать каждое предложение, если считает, что мысль выражена недостаточно чётко. Хорошо это делать теперь, когда мы пишем тексты на компьютере. А в то время мы отчёт по нашей курсовой работе писали в обычной ученической тетради, перьевой авторучкой (шариковых ручек тогда не было, а карандаши Миша не признавал). Негодное слово или фраза стиралась жёсткой чернильной резинкой, и на это место вписывался новый вариант. Если в результате нескольких исправлений бумага протиралась до дырки, Мишу это не останавливало. Он подклеивал бумажную заплатку и на неё помещал новое слово. Эта курсовая работа подготовила меня к дальнейшей работе с ним в почтовом ящике /…/.

 

   На следующий год практика была много серьёзнее. Во-первых, группа практикантов, в которую я попал, была исключительно приятной. Миша Тененбаум, Лёша и я оказались в группе, направленной в школу №114 (на Садовой, недалеко от Планетария). Кроме нас в эту группу вошли Гена Гуськов и Вадим Леваневский. Во-вторых, практика продолжалась целый месяц, в течение которого мы должны были дать по несколько уроков. Руководителем практики у нас была назначена учительница физики этой школы Эсфирь Григорьевна Брагинская, но с ней мы контактировали очень мало. Дело в том, что случилось несчастье с её сыном, который в это время служил в Армии на территории Польши,  и Эсфирь Григорьевна уехала в Польшу. В это же время заболели, и очень серьёзно, два учителя математики. В результате школа оказалась в трудном положении. Нам было предложено распределить между собой классы и замещать отсутствующих учителей столько, сколько мы сами захотим. И мы этим широко пользовались. Я в основном давал уроки физики, а Миша Тененбаум – уроки математики. Гена /.../ и раньше уже в этой школе подрабатывал, давая уроки астрономии.

   Естественно, что мы ходили друг к другу на уроки, а потом обсуждали, что нам удалось, а что нет. Особенно интересно было понять, как удавалось овладевать вниманием класса. Мы были достаточно либеральными учителями и не требовали на уроках абсолютной тишины. Считали, что умеренный рабочий шум в классе вполне допустим. Поэтому особенно удивляло то, что на уроках Вадима Леваневского тишина была абсолютной. Оказывается, он добивался полного порядка в классе исключительно просто. Если кто-нибудь из учеников вертелся или болтал с соседями, Вадим не торопясь подходил к нему по проходу и подносил к его носу свой громадный татуированный кулак. Действенность этой меры объяснялась тем, что на одном из своих первых уроков Вадим того, кто ему мешал, молча вывел за шиворот к доске и дал лёгкого пинка под зад. В результате тот вышиб дверь и вылетел в коридор под одобрительный гул в классе.

   Тот факт, что никто из учителей почти никогда не присутствовал на наших уроках, помог нам очень быстро освоиться в классе. А для того, чтобы оценить наши уроки и чтобы мы получили зачёт по практике, к нам однажды приехал заведующий кафедрой методики физики Александр Васильевич Пёрышкин, и за один день все формальности были выполнены.

 

   Практика окончилась, а учителей в школе не хватало. И мне предложили поработать в этой школе ещё некоторое  время. Я взял один единственный 10-й класс и вёл в нём физику, математику и астрономию в течение месяца или двух, но уже за деньги. Может быть поэтому, когда я уже начал работать в школе, я не испытывал особенного волнения перед первыми уроками.

 

   Итак, обучение наше подходило к концу. Близились распределение на работу, госэкзамены,  выпускной вечер и поучение дипломов. В конце семестра стало известно, что состоялось заседание учёного совета факультета, на котором было принято решение рекомендовать для поступления в аспирантуру из потока физиков Тененбаума - на кафедру теоретической физики, Смысловского - на кафедру астрономии и Корчагина - на кафедру общей физики. Государственные экзамены прошли у нас без каких-либо эксцессов. В памяти они не отложились. Я даже не помню, сколько их было и по каким дисциплинам. А выпускной вечер проходил в Доме инженера и техника - прекрасном особнячке на улице Кирова (теперь Мясницкая). Мы там хорошо повеселились, всю ночь гуляли по Москве.

   Как показало будущее, это было прощание с институтом. Практически никаких общих встреч курса или даже группы больше не было. Студенческие связи оказались слабее школьных.

НАЧАЛО                                      ГЛАВА 1.5 >