Аспирант 

 

  Первый год. Раньше я часто думал о том, что моё решение остаться в аспирантуре - это самая большая ошибка. Основания для таких мыслей были. Ведь из этого так ничего путного и не получилось. Диссертацию я не только не защитил, но и не написал. Причин этого я до сих пор не понимаю. Я с увлечением делал экспериментальную часть работы, но описывать результаты эксперимента мне было невероятно скучно. А уж как скучно было изучать оптику Борна, которую шеф предложил мне прочитать и сдать в качестве экзамена по узкой специальности. Нет, я явно не создан для науки.

   С другой стороны, если бы не было этих трёх аспирантских лет, как много людей и событий прошло бы мимо меня. Скорее всего, я бы не начал заниматься эсперанто, не познакомился бы с такой замечательной страной как Армения, не узнал бы многих замечательных и интересных людей как Константин Семёнович Вульфсон, Иван Людвигович Кнунянц, Гайк Бадалович Овакимян, Иван Владимирович Сергеев и многих, многих других.

 

   Первый год аспирантуры (1954-1955) посвящался подготовке к сдаче кандидатского минимума и выбору и уточнению темы диссертационной работы. Для аспирантов первого года обучения в институте были организованы лекции по философии и занятия по языку. На эти лекции ходили аспиранты не только физмата, но и других факультетов нашего института (во всяком случае, там были аспирантки естественного факультета). Так у нас сколотилась своя компания, в которую кроме нас троих входили математики Костя Дуничев, Володя Присекин, Нина Филимонова и естественницы Света Богомаз и Люда Кондратьева. Иногда, если занятия по каким-либо причинам отменялись, мы в этой компании ходили в кино. Именно так я посмотрел вышедшие тогда фильмы «Разные судьбы» и «Укротительница тигров».

   Свой досуг мы проводили в другой компании. В этот период Толя Шипов познакомил меня со своей двоюродной сестрой Мариной. Мы очень быстро подружились, и наша дружба перерастала в роман. Я стал часто бывать в этом доме на Патриарших прудах. Маринка была в то время аспиранткой консерватории на композиторском факультете у Кабалевского. Родители её были преподавателями консерватории, а бабушка - очень известная пианистка Бекман-Щербина. Стали там же бывать и мои друзья Миша Тененбаум и Яша Нехлин. У Марины были две близкие подруги, Кима и Наташа – обе студентки или аспирантки-музыковеды. За Наташей ухаживал Миша Тененбаум. Часто туда же приходили тогдашние аспиранты консерватории Ляля Берман (позже известная пианистка-виртуоз) и Гена Рождественский. Лёша там бывал не часто. В то время он ухаживал за Светой Богомаз, а это отнимало немало времени, потому что жила она в Новогирееве. Провожание её туда, а тем более возвращение обратно, было в отсутствии метро делом не простым.

 

   В первый год моей аспирантской жизни мне ещё надо было сдать кандидатские экзамены по философии, языку и общей физике. Узкую специальность, оптику, я сдавал на следующий год.

   Лекции по философии мы слушали с упоением. Читал их профессор Криницкий. Откуда он такой взялся в то время - я до сих пор не понимаю.  Ведь ещё не было двадцатого съезда партии (он будет только через год), ещё не появились среди нас люди, вышедшие из лагерей. Нам было известно, что он сидел в лагере. По-видимому, он попал в число тех немногих реабилитированных, которых сразу после смерти Сталина начал выпускать Берия. В лекциях Криницкого по марксистско-ленинской философии уже звучали, хотя иногда ещё и не напрямую, но в вполне понятной  форме, идеи о том, что история могла бы пойти и иначе, что многие решения партии не бесспорны, что существуют и иные пути развития социализма. Многое было для нас откровением. А для институтского начальства он был настолько нежелательным  лицом, что на экзаменах заведующий кафедрой марксизма-ленинизма доцент Газенко начал сыпать аспирантов, только чтобы показать, что нас плохо учили.

   И тут произошла история, о которой я совсем забыл, но её  мне недавно напомнил Лёша. Перед экзаменами наши девочки-аспирантки разбились на три группы и просили, чтобы мы (Лёша, Миша и я) натаскали их по философии. Экзамены наша троица всегда ходила сдавать первыми. И вот когда Миша и Лёша вышли с экзамена с тройками, а я с четвёркой, девочки категорически отказались сдавать экзамен. Декану, который пытался замять скандал, они заявили, что если уж мы, которые их готовили, получили такие оценки, то они сдать экзамен не смогут. Начальство вынуждено было сдаться, декан что-то им пообещал, их уговорил, и все они благополучно экзамен сдали.

 

   Моим научным руководителем был Константин Семёнович Вульфсон. При первой же встрече он сказал мне, что ему нужно время, чтобы сформулировать и предложить мне тему будущей диссертационной работы. Думал он долго, по крайней мере несколько месяцев. Потом, спустя пару лет, это долгое раздумье объяснила мне его аспирантка Кира Филиппова, с которой он делился своими сомнениями. За несколько лет до этого времени Вульфсон начал работать вместе с профессором Фабрикантом во ВНИСИ над вопросами нелинейной оптики и, в частности, излучения при газовых разрядах. И один из аспирантов, его или Фабриканта, в результате погиб от несчастного случая. И шеф, который был исключительно впечатлительным и даже мнительным человеком, не решался привлечь меня к работам по этой тематике, считая их опасными, хотя эта тематика была очень перспективной. Именно на этих работах Фабриканта основывались успехи Басова и Прохорова по созданию лазеров. А чтобы я не скучал и не терял время, пока шеф обдумывал мою будущую работу, мне было предложено помочь в проведении и обработке экспериментов его аспирантке последнего года обучения Кире Филипповой. Она изучала оптические свойства электретов, прозрачных пластмасс, создающих вокруг себя постоянное электрическое поле, подобно тому, как постоянные магниты создают магнитное поле. Эти только что открытые вещества вызвали очень большой интерес физиков. Японцы сразу же стали создавать на их основе микрофоны, пьезоэлектрические датчики, а шеф и Кира, обнаружили, что эти вещества вращают плоскость поляризации проходящего через них света, что можно было использовать для управления световыми пучками.

   У Киры к тому времени были сотни, если не тысячи фотографий электрет в поляризованном свете, и их надо было измерять и строить многочисленные графики. Это мне и поручили. Для этого мне пришлось научиться работать практически со всеми видами оптических приборов: микрофотометрами, компараторами, спектроскопами и спектрографами и т.п. Владение этой техникой очень пригодилось мне при последующей работе в ГИАПе.

   С Кирой мы работали в маленькой комнатушке в ВЭИ, сплошь уставленной всеми возможными видами оптических приборов. Каждый день к нам приходил шеф, изучал вновь построенные графики и придумывал новые способы обработки тех же фотографий. Однажды, явившись к нам, Константин Семёнович объявил мне, что он наконец принял решение о моей диссертационной работе, и мы сейчас поедем с ним в институт, где я буду её делать. Мы сели в его маленький «Москвич», и он повёз меня по набережной Яузы в ГИАП, где шеф, оказывается, был научным консультантом по разработке способа получения капролактама (это сырьё для производства капрона) из хлористого нитрозила и циклогексана методом фотосинтеза. Он руководил всей оптической и светотехнической частью этой работы, а консультантом по химической части был академик Иван Людвигович Кнунянц.

 

   В ГИАПе мы пришли в большую комнату, одну из стен которой занимал трёх или четырёхсекционный вытяжной шкаф. Вдоль противоположной стены стояло разное оборудование: муфельная печь, центрифуга, стол с аналитическими весами, шкаф с посудой и раковина. В Центре комнаты стоял большой стол. Около стола, а также у вытяжных шкафов сидело и стояло немало людей. В глубине комнаты боком к окну стоял письменный стол, за которым сидел красивый немолодой человек с гривой седых волос и густыми седыми бровями. На нём была генеральская форма. Когда он вышел из-за стола, оказалось, что он маленького роста. На ногах у него были большие валенки. Это был начальник отдела Гайк Бадалович Овакимян. Шеф представил меня Овакимяну. Овакимян подозвал немолодую женщину (как мне тогда казалось – на самом деле ей было лет сорок), Антонину Александровну Стрельцову, и сказал, что я поступаю в её распоряжение. Так я вошёл в группу фотосинтеза, в которой проработал до лета 1961-го года, т.е. шесть с половиной лет.

   Антонина Александровна Стрельцова была руководителем нашей группы. Она достаточно популярно рассказала мне обо всём процессе получения капролактама и познакомила со всеми сотрудниками группы. Вторым человеком в этой группе была Елена Владимировна Генкина. Она уже заканчивала экспериментальную часть диссертационной работы, связанной с этой же фотохимической реакцией. Целью её было определение квантового выхода этой реакции, то есть, в конечном итоге, выяснение, является ли эта реакция цепной или нет. В группу входили несколько младших научных сотрудников:  Люся Левашова - высокая, весёлая и доброжелательная девушка; /…/ Валя Долотова; маленькая полная азербайджанка Тамилла Гасановна Кази-Заде; Римма Гаранина - как потом выяснилось, жена моего одноклассника Володи Гаранина; и Аза (помню даже, что Азалия Борисовна, но фамилии, хоть убей, не помню), с которой мы ближе всего подружились. Были в нашей группе и две лаборантки - Маина (золотые руки) и Лора.

  

   В работу группы меня включили очень быстро. Сначала я, как и все  сотрудники, принял участие в проведении длительных непрерывных экспериментов на маленькой лабораторной установке. Наши эксперименты продолжались по 4-5 суток непрерывно. Мы делились на смены и работали круглосуточно. В промежутках между этими экспериментами я собирал свой небольшой реактор, в котором можно было бы исследовать разные источники света и проводить различные фотометрические и спектральные изменения.

 

   Незадолго до сдачи экзамена по общей физике со мной произошла история с мистическим привкусом.

  Вещий сон (лирическое отступление). Один из аспирантов кафедры общей физики, Дима Кузьмин, защитил диссертацию и пригласил меня на банкет по этому случаю. Банкет был в ресторане «Астория» на улице Горького, т.е. напротив моего дома. Естественно, мы там хорошо выпили. Домой я пришёл поздно. Решил, что в институт я утром не пойду. Попросил маму меня рано не будить и улёгся спать.

   И приснился мне сон, который я запомнил на всю жизнь. Я стою в вестибюле ресторана «Астория». Банкет окончен, и я собираюсь идти домой. В вестибюле довольно много народу, но я никого не знаю. Люди стоят группами, и некоторые ходят по вестибюлю. Чем-то мне эта публика не нравится, но я не пойму чем. Вдруг я вижу, среди этой в основном молодой публики стоят два неприятных типа. Один с лицом Джаги (отрицательный герой модного тогда индийского фильма «Бродяга»), а другой с лицом Лаци Олаха. Они подзывают время от времени кого-то из молодых, что-то шепчут, и те отходят. Я собираюсь немедленно уйти, и вдруг ко мне кто-то подходит и просит подойти к этим типам.  Я подхожу, и Джага мне говорит: «Мы даём вам задание. Вы должны выехать в один из пунктов Московской области. Там водится некая рыба. Вы должны её выловить, зарисовать, сфотографировать, описать и представить нам отчёт».

   Начинается следующий диалог:

   - С какой стати? Я же физик, а не биолог.

   -  Ничего, уже всё решено.

   -  Но я не могу. У меня уже назначен кандидатский экзамен.

   - С деканатом мы уже договорились. Экзамен вам перенесут.

   Тут я хочу что- то возразить, но не могу, потому что просыпаюсь. Меня трясёт за плечо мама: «Вовка, тебя к телефону». Я выскакиваю в коридор. Звонит Костя Дуничев. Он секретарь комсомольской организации аспирантов нашего факультета (или, может быть, института – точно не помню). Он мне говорит, что я должен сегодня быть в горкоме комсомола, чтобы получить инструкции и документы по командировке, в которую меня посылают от горкома комсомола. И тут происходит следующий диалог:

   - Куда и зачем я должен ехать?

   -Ты должен выехать в один из пунктов Московской области …

   - Что, рыбу описывать?

   Теперь очередь удивляться Косте.

   - Какую рыбу? Ты должен будешь проверять работу комсомольских кружков политпросвещения.

   - С какой стати? Я же физик, а не гуманитарий.

   - Ничего, уже всё решено.

   - Но я не могу. У меня же скоро кандидатский экзамен.

   - С деканатом уже есть договоренность. Экзамен тебе перенесут.

   В этот же день, через несколько часов, я уже был в горкоме комсомола. Там была собрана большая группа аспирантов из разных вузов Москвы. Каждому из нас определили один из районов Московской области. Мне достался Верейский район.

   Через несколько дней я ехал в первую в моей жизни командировку. В городе Верея нет железной дороги, поэтому я ехал на поезде до Дорохова, а оттуда автобусом в Верею. Из Вереи я в течение нескольких дней ездил по каким-то деревням, где должны были бы быть какие-то кружки политпросвещения. Ездил от деревни к деревне я на попутных машинах или в санях. Ночевал я в каких-то избах, у колхозных секретарей комсомольских организаций. Конечно, никаких кружков нигде не было, но планы проведения каких-то занятий у них конечно были, все необходимые бумажки и отчёты они написали. С этими бумажками и чувством выполненного долга я вернулся в Верею, а оттуда на попутном  газике меня отправили в Дорохово. Вёз меня второй или третий секретарь райкома. По дороге он предложил заехать в деревню Петрищево, в которой был музей Зои Космодемьянской.

   Этот секретарь мне рассказал историю Зои Космодемьянской, сильно не совпадающую с официальной версией. Почему он так разоткровенничался, я не понимаю. Ведь до двадцатого съезда оставался ещё целый год. Суть его рассказа заключалась в том, что в Петрищеве немцы казнили партизанку, которая назвалась Таней. Так же называл её и журналист, первый описавший эту историю. Когда же стали выяснять, кто её родители, то выяснилось, что они репрессированы, и пришлось этот подвиг приписать другой девушке, которая пропала без вести - Зое Космодемьянской. (В Петрищево мы ездили с Наташей и маленькой Ленкой, наверное, в начале 70-х годов. Были и в этом музее и выслушали ещё одну версию той же истории. /.../)

   Ещё пара дней у меня ушла на составление отчёта для горкома комсомола. Я написал его и отдал кому-то в горкоме. Я убеждён, что никто и никогда его не читал. Но не жалею, что мне пришлось делать эту бесполезную работу. Всё-таки это было какое-то маленькое, но приключение.

  Первый год (продолжение). Работа в ГИАПе была очень живой и интересной, хотя условия работы были непростые. Мы все толпились в одной комнате. Теснота у нас была страшная. Постоянных рабочих мест ни у кого из нас, кроме Антонины Александровны, не было. У неё были письменный стол и стул. Все остальные, если им надо было что-то прочитать или записать, брали высокую химическую табуретку и присаживались к столу Антонины Александровны Стрельцовой. Нельзя не учитывать, что в нашей же комнате у окошка стоял стол начальника нашего отдела Гайка Бадаловича Овакимяна. К нему постоянно приходили сотрудники других лабораторий. В нашу комнату постоянно приходил руководитель родственной нам группы, уже немолодой  профессор Яков (отчество не помню) Шмидт. Он со своими сотрудниками занимался тоже получением капролактама, но другими методами. Приходили и его молодые сотрудники, Мир Беспрозванный, Боря Вольфсон и Дима Пиразич. С ними я был в очень добрых отношениях, и нашёл много общих знакомых. Они были выпускники химфака МГУ и знали Яшу Нехлина, Толю Шипова и Олега Охлобыстина.

   Несколько свободнее было в дни проведения экспериментов на нашем лабораторном реакторе, потому что мы работали в три смены, но только не в дневную смену, потому что днём приезжали КС (так сотрудники называли Вульфсона) и Кнунянц, надевали халаты и влезали под тягу, оттесняя сотрудников, которые вели процесс и делали необходимые измерения.

 

   В отношении условий работы я был в привилегированном положении. Во-первых, я далеко не каждый день бывал в ГИАПе, потому что я бывал в институте, во ВНИСИ и в библиотеках. А во-вторых, для того, чтобы вести фотометрические и спектральные измерения, по договоренности между Овакимяном и начальницей аналитического отдела Галиной Тимофеевной (в фамилии не уверен – кажется, Левченко) всю нужную мне аппаратуру разместили в большой комнате в подвале корпуса, где был 9-й (аналитический) отдел. Там теперь и было моё рабочее место. В этой комнате вначале мы работали только вдвоём с сотрудницей аналитического отдела Гретой Куркчи. С Гретой мы стали большими друзьями. У неё были очень симпатичный, но немножко заумный муж, который в это время писал докторскую диссертацию, и маленькая дочка. Одно время мы снимали рядом дачи в Салтыковке. Но постепенно население нашей комнаты стало расти. Появилась ещё одна сотрудница 9-го отдела Люся Зеленская, потом Гайк Бадалович принял на работу лаборантку Тамару Будагян, а затем появился профессор Иогансон -  молодой и симпатичный доктор, который был назначен начальником спектральной лаборатории. Он привёл свою аспирантку /…/ Но даже и в таком составе жизнь у нас была вполне комфортной.

 

   Весной 1955-го года я нередко бывал в институте. К тому времени наш факультет с улицы Щусева был переведён в такое же школьное строение в Давыдовском переулке, вблизи Комсомольской площади. Я сдал три из четырёх экзаменов кандидатского минимума. Приходилось бывать там и по комсомольским делам. У нас была комсомольская группа аспирантов, в которую входили аспиранты не только нашего факультета. На одном из собраний было принято решение о том, что каждый комсомолец группы должен сделать доклад на любую, произвольно выбранную им самим тему, но не связанную с его специальностью. Мне запомнились два таких очень интересных доклада. Володя Присекин сделал доклад о математических работах Маркса. А Лёша Смысловский сделал доклад о марксистско-ленинской эстетике. Я тоже сделал подобный доклад на комсомольском собрании, но это было уже в 1957-м году.

   Никаких постоянных общественных обязанностей у меня не было, а когда я один раз решил проявить инициативу, то это обернулось неприятностями. В апреле 1955-го года умер Альберт Эйнштейн. Сообщение об этом было передано по радио, когда я был в институте, и мы, кажется, с Костей Дуничевым, взяли портрет Эйнштейна, который висел на кафедре общей физики, и повесили его в холле на 2-м этаже, украсив его траурными лентами. Через некоторое короткое время  портрет исчез, а когда мы пытались выяснить, куда он девался, мы были вызваны в партийное бюро, и нам был устроен вздрюк за действия, не согласованные с партийным бюро. Оказывается, буржуазному учёному не место в советском институте.

  Второй год. Второй год начался замечательно. Было много и весьма интересных событий. Летом я впервые (если не считать поездки с мамой в Ленинград и эвакуации) самостоятельно выехал из Москвы. В это лето Лёша был послан в командировку в Пулково и он предложил мне приехать в Ленинград. Я приехал рано утром и, чтобы не приходить к Елене Владимировне слишком рано, прошёл пешком весь Невский проспект. С Еленой Владимировной я познакомился раньше, в Москве. Она приняла меня очень тепло. Где-то среди дня из Пулкова появился Лёша, и мы с ним поехали на дачу, где в это время жила Анюта со своим первым мужем Володей.

   Я сейчас точно не помню, было это в августе или в сентябре, но хорошо помню, что было довольно холодно и временами дождливо. Помню я это потому, что я, до тех пор никогда не видевший моря, настоял на том, чтобы пойти на берег Финского залива. Мы пошли с Лёшей, на берегу сняли с себя всё, начиная с плащей, и окунулись, хотя для этого нам пришлось идти довольно далеко от берега под моросящим дождичком.

 

   Вторым важным и интересным для меня событием этого года было то, что ГИАП направил меня в командировку в

г. Кировакан (теперь - Ванадзор), где создавалась опытная установка по получению капролактама методом фотосинтеза, по сути такая же, как наша маленькая лабораторная, но рассчитанная на совсем другие масштабы производства. Там должны были применяться совсем другие источники света. Короче, так как в дальнейшем все фотометрические измерения там должен был делать я, мне надо было с этой установкой серьёзно знакомиться.

   Но для меня тогда было важно другое. Мне предстояло впервые в жизни лететь на самолёте,  и не на каком-либо, а на сверхсовременном, первом нашем реактивном пассажирском самолете ТУ-104, который только что был выпущен Аэрофлотом на линии и о котором каждый день трубили все газеты. Конечно, для меня это было очень интересно и заманчиво, если к этому добавить то, что лишь несколькими месяцами ранее я вообще впервые в сознательном возрасте выехал из Москвы, а теперь должен лететь в другую республику, через Кавказский хребет, с достаточно серьёзными задачами.

   Чтобы добраться до Кировакана, надо было лететь самолетом до Тбилиси. Там мы проводили целый день, гуляли по городу, обычно обедали в ресторане на горе Тхацминда, а потом вечером садились в поезд Тбилиси-Ереван, который шёл через Кировакан. Приходил он в Кировакан около 3-х часов ночи. От вокзала до гостиницы химкомбината можно было дойти пешком за полчаса, но, как правило, нас кто-нибудь из сотрудников встречал. Чаще всего это был стеклодув Жора на своем стареньком «Москвиче».

   С сотрудниками Кироваканского химкомбината, которые занимались созданием опытной установки, я был знаком, потому что они приезжали к нам в ГИАП неоднократно. Это тогдашний начальник ЦЗЛ Сурен Оганян и начальник установки Арамаис Багратович Багдасарян.

   О своих поездках в Армению и впечатлениях я расскажу отдельно ниже, а сейчас вернёмся к аспирантской жизни.

 

   Самым важным  событием этого года был  состоявшийся весной двадцатый съезд партии. Слухи о том, что в конце его состоялось закрытое заседание, ходили уже везде и в институте, в частности. Подтвердились они, когда мы узнали, что на закрытых партийных собраниях читают письмо к членам партии, и что речь в нём идет о разоблачении сталинских преступлений. В это трудно было поверить. Но слухи подтверждались из разных источников. Тогда наши комсомольские руководители пошли в партийное бюро и потребовали, чтобы комсомольцам это письмо тоже было прочитано.

   Конечно, комсомольцам читать это письмо не стали, сделав исключение лишь для комсомольской группы аспирантов. Всех аспирантов института собрали на нашем факультете и это письмо прочитали. Слушали его в абсолютной тишине. Конечно, не было никакого обсуждения, ни комментариев со стороны партийного начальства. Казалось, что именно партийное начальство больше всего было испугано.

 

   Все ждали каких-то перемен. И надо сказать, перемены наступили быстро. Прежде всего, в судьбе репрессированных. Люди начали возвращаться из лагерей.

   Муж моей тётки, Юрий Александрович Фридман, вышел на свободу за несколько месяцев до двадцатого съезда, но не потому, что был реабилитирован, а потому что срок кончился. Приехать домой он не мог, а поехал в г. Джезказган, где поселился у моего отца. Он послал в Москву заявление с просьбой о пересмотре дела и стал ждать решения, а сразу после двадцатого съезда он, не дожидаясь решения, вернулся в Москву. Мы все (тётка, мама и я) встречали его на вокзале. Он приехал в ватнике с котомкой, но бодрый и веселый.

   Резко изменились газеты. Много стали писать о репрессированных Сталиным  деятелях. Появилась повесть Эренбурга «Оттепель» и роман Дудинцева «Не хлебом единым».

 

   В это же самое время в ГИАПе было объявлено, что Иван Людвигович Кнунянц сделает доклад о своих работах по изучению пространственной структуры ДНК. Доклад этот читался в большом зале ГИАПа, и вход туда был свободный. Я естественно пошёл слушать этот доклад, потому что интересовался вопросами генетики ещё со школьных времен.

   Этот доклад Кнунянца, видимо, был очень важным событием в научной жизни. Я сужу только по тому, что на этот доклад собралось очень много крупных учёных, о которых я только слышал, но никогда их не видел. А тут в одном зале собрались такие звёзды науки как Тамм, Франк, Семёнов, Тимофеев-Ресовский. Было также много биологов, как лысенковцев, так и антилысенковцев. Все они участвовали в  обсуждении доклада, которое продолжалось несколько часов. Это был один из первых открытых боёв с лысенковщиной.

 

   В эту же весну я сдал последний кандидатский экзамен по узкой специальности, который шеф заменил мне рефератом по труднейшей и скучнейшей книге Борна «Оптика».

Третий и последний год. Этот последний год аспирантуры был переходным между учёбой и работой, потому что шеф мой с целью улучшения моего благосостояния договорился с Овакимяном о том, чтобы меня зачислили по совместительству на должность старшего инженера на полставки. Это была совершенно незаконная операция. Законодательство того времени запрещало совместительство лицам с высшим образованием. Зачисление на работу по совместительству допускалось лишь в порядке исключения и при условии выдачи письменного разрешения директором по основному месту работы. Получить такое разрешение в своем институте я, конечно, не мог. Ведь меня уже один раз на этом поймали, когда я подрабатывал в Планетарии. Однако к моему шефу в ГИАПе относились как к божеству, и отказать ему в такой малости, как нарушение закона, Гайк Бадалович не мог.

 

   Итак, я начал трудовую жизнь. Пока я совмещал её с учёбой в аспирантуре, но собственно учёбы уже никакой не было. Должен честно признать, что своей диссертационной работе я уделял гораздо меньше внимания, чем текущей работе группы фотосинтеза - и в ГИАПовской лаборатории и на опытной установке в Кировакане. Командировки в Армению становились всё более частыми и продолжительными.

   В это время и в лаборатории и на опытной установке начался этап подбора наилучших источников света. Естественно, что я, единственный в группе физик, в основном занимался этой работой и потому очень тесно был связан с ВНИСИ, а точнее, с лабораторией новых источников света. Шеф мой был научным руководителем этой лаборатории.

   Возглавлял эту лабораторию (или отдел) очень приятный и интеллигентный человек. Хоть убей, не помню его фамилию. Звали его, кажется, Георгий Николаевич. Начальством была и высокая полная дама Фатима Асламбековна. А непосредственно с моим шефом работала немолодая очень милая женщина Фрида Абрамовна Чарная.

   В аспирантах ходил совсем молодой парень Гена. Он тоже, как и я, иногда ездил в Кировакан. А я, как старожил Кировакана, вводил его на заводе в курс дел. Мне очень запомнился его первый приезд. Шеф просил меня встретить его на вокзале и устроить в гостиницу. Поезд приходил часа в 3 ночи и стоял там всего несколько минут. Я пришёл на платформу, нашел нужный вагон, но из него никто не выходил. Я даже стал стучать в запертую дверь вагона. Из двери высунулся заспанный проводник и тут же исчез. Оказывается, проводник проспал Кировакан и забыл разбудить пассажира. Я пошёл вдоль вагона  и через окно увидел Гену, который судорожно натягивал брюки, а соседи по купе собирали какие-то его вещи. Когда поезд тронулся, он выскочил из него с чемоданом, но босиком, а носки и ботинки выкидывали из открытого окна его соседи по купе.

   Много лет спустя, когда я последний раз был во ВНИСИ по случаю какого-то юбилея шефа (наверное, это было 70-летие), Гена был уже директором этого института. Это обстоятельство не помешало ему не без удовольствия вспоминать тот эпизод.

 

   Вопрос подбора источников света был тогда очень важен. В это же время, несколько опережая нас, стали получать капролактам методом фотосинтеза японцы. В Японию должен был ехать (не знаю, по каким делам) директор Ереванского Института органической химии Гаспарян. Тогда заграничные поездки были большой редкостью. Перед поездкой Гаспаряна Овакимян организовал совещание, на которое пригласили из Еревана Гаспаряна, Константина Семёновича Вульфсона, Кнунянца и всех нас - группу фотосинтеза. Обсуждалось, какую информацию хотелось бы получить от японцев по нашей работе. Конечно, КС интересовался больше всего источниками света, которые использовались в японской установке.

   Увы, результаты этой командировки Гаспаряна были плачевными. Японцы приняли его очень тепло. Его возили на многие экскурсии по городам, устраивали приёмы в лучших ресторанах, поили и кормили, но к установке не подпустили. Отвечали на все его вопросы вежливо и туманно, а на просьбу показать установку даже обвезли его на машине вокруг маленького здания, в котором она размещалась. Нам ничего не оставалось, как продолжить подбор источников света самостоятельно.

   Я занимался определением спектральной чувствительности реакции с помощью маленького лабораторного реактора, который мы сконструировали совместно с Константином Семёновичем. Этот реактор позволял облучать зону реакции светом различных длин волн. Для этого использовался громадный и очень дорогой набор стеклянных светофильтров, предоставленный мне во ВНИСИ. Я проводил громадное количество довольно длительных экспериментов, а потом их результаты обрабатывал весьма сложным образом с помощью логарифмической линейки и арифмометра «Феликс». Обработка занимала львиную долю времени. Ах, если бы тогда существовал хотя бы самый примитивный компьютер!

 

   В начале весны 1957-го года я должен был делать доклад по своей работе на кафедре. Для подготовки к этому докладу я каждый день по вечерам несколько часов просиживал в Ленинской библиотеке. Когда у меня уже заходил ум за разум, я для отдыха заглядывал в зал периодики и там просматривал разные журналы. Однажды мне в руки попал маленький по формату, но довольно толстый журнальчик. Я не помню его точное название, но кажется, он назывался «В защиту мира». В журнале была статья Иво Лапенны о языке эсперанто. Статья эта произвела на меня очень сильное впечатление. В ней были изложены основы грамматики и правила словообразования с многочисленными примерами. Идея возможности построения богатого языка с большим количеством слов на основе малого количества корней, и поэтому очень лёгкого для изучения, настолько меня захватила, что мне захотелось узнать об этом языке побольше. В систематическом каталоге я нашел несколько десятков книг об эсперанто и на эсперанто. Каждый день я заказывал несколько книжек и просматривал их. В ближайшие же дни в руки мне попал самоучитель языка эсперанто Сахарова издания 1912-го года. По этой книжке я начал понемногу изучать язык.

   Я уже упоминал о том, что в нашей аспирантской комсомольской группе было правило, что каждый комсомолец должен сделать на собрании доклад на тему, не связанную с его профессией. В апреле 1957-го года я и сделал такой доклад - об эсперанто. Доклад вызвал большой интерес у значительной части группы, и мне было предложено вести кружок по изучению эсперанто. Тот аргумент, что я сам языка не знаю, во внимание принят не был. Мне сказали: «Учи сам и учи нас». С этим было трудно спорить.

 

   Вернёмся к делам аспирантским. Доклад по работе я сделал вполне успешно. Так как экспериментальная часть ещё не была закончена, то мне было предложено работу и в лаборатории и на опытной установка продолжать. Однако в связи с тем, что трёхлетний аспирантский срок был закончен, я должен был, как молодой специалист, отработать обязательный трёхлетний срок по специальности преподавателя физики. Я был направлен в Министерство народного просвещения  для получения направления на работу. Направлен я был в школу № 283, где с сентября 1957-го года начал работу в качестве преподавателя физики. В ГИАПе я продолжал оставаться старшим инженером, работающим на полставке.

НАЧАЛО                                      ГЛАВА 1.6 >