Физик

 

  ГИАП. Слово “физик”  имеет, по крайней мере, три значения. Во-первых, это учёный, занимающийся наукой о природе и открывающий и уточняющий её законы и свойства; во-вторых, это человек, применяющий знание этой науки к практической деятельности; и в-третьих, особенно если звучит в устах подростка, и чаще женского рода (физичка), это преподаватель физики в школе. В первом смысле слова я никогда физиком не был, но во втором и третьем – бывал, и даже одновременно. Так, начиная с сентября 1957-го года, я стал учителем физики в школе № 283 и одновременно продолжал работать в качестве совместителя на половину ставки старшего инженера в ГИАПе.

   День мой теперь делился на две части. Первую половину дня, до часу или двух, я работал в школе, а потом мчался в ГИАП, обедал в ГИАПовской столовой, и до конца дня работал в спектральной лаборатории или в группе фотосинтеза, делая все необходимые оптические измерения или спектральные анализы. В периоды, когда шли опыты на лабораторной установке, работы было очень много. В остальное время я не торопясь занимался монтажом некой схемы, включающей в себя только что появившиеся в практике фотоумножители, которую спроектировал для весьма тонких измерений Константин Семёнович.

 

   После моей первой поездки в Армению, в течение почти двух лет, пока я работал в школе, я на опытной установке Кироваканского химкомбинат не бывал. Туда ездили Римма, Валя, Томилла и изредка Антонина Александровна. А я в лучшем случае ездил туда лишь во время школьных каникул. Зато сразу же, как только я уволился из школы и стал работать в ГИАПе на полную ставку, я из Кировакана не вылезал. Точнее, я мотался между Кироваканом и Москвой, потому что по тогдашнему законодательству, если срок командировки превышал месяц, то суточные за дни после месячного пребывания в командировке платили в половинном размере, т.е.  1 руб. 30 коп. вместо 2 руб. 60 копеек. Поэтому каждый месяц надо было возвращаться в Москву, хотя бы на несколько дней, для переоформления командировки.

 

   Примерно в этот же период отдел Овакимяна был переведён в помещение филиала ГИАПа, который находился на территории Московского электролизного завода (МЭЗ). Он размещался на Сельскохозяйственной улице, в районе ВДНХ. Поначалу перевод нашего отдела на МЭЗ меня огорчил. ГИАП располагался на Садовом кольце, на берегу Яузы между Курским вокзалом и Таганкой. Я добирался до него так: до метро «Площадь Революции» пешком или на маршрутном такси от Пушкинской площади, и далее одну остановку до «Курской» на метро, и далее пешком. Оказалось, что теперь дорога занимает столько же времени. Я добирался одним трамваем №17, который ходил от конечной остановки у Страстного бульвара до конечной остановки у Ростокинского круга, прямо на Сельскохозяйственной улице, рядом с МЭЗом. А от школы мне ездить на работу тоже было удобно. Школа была в Безбожном (ныне Протопоповском) переулке, рядом с метро «Проспект Мира». Три остановки на метро и 10-15 минут пешком.

   Отдел наш размещался в отдельном двухэтажном здании в самом начале заводской территории, которая была довольно велика. По территории завода, в самом конце её, протекала Яуза, которая в этой части имела весьма непривлекательный вид. Это маленькая, очень грязная речушка, на берегах которой располагалась мусорная свалка завода. Работа нашей группы экологию несчастной речки Яузы отнюдь не улучшала. После проведения наших экспериментов по фотосинтезу я и девочки нашей лаборатории вытаскивали несколько двадцатилитровых стеклянных бутылей, в которых содержался отработанный циклогексан в смеси с соляной, азотной и серной кислотой, и выливали их содержимое в многострадальную Яузу. Начальство наше, начиная с начальника лаборатории Артемьева и начальника отдела Овакимяна, делало вид, что об этом не знает. Но думаю, что в душе радовалось, потому что легальная утилизация такого сорта отходов - дело моркотное и, думаю, не дешёвое.

   После переезда на новую территорию мы сравнительно долгое время занимались дополнительным оборудованием нашей лаборатории, закупками различных приборов. Я тоже принимал в этом активное участие. По поручению Овакимяна закупал различные фотометрические и спектральные приборы и принадлежности к ним. И не только те приборы, с которыми мне предстояло работать, но и некоторые другие, нужные нашей группе. С этой целью я ездил не только по московским предприятиям, но и в командировки: в Клин, Владимир и Гусь-Хрустальный.

   Откровенно говоря, тот период работы в ГИАПе, когда мы размещались на МЭЗе, я помню очень плохо. По-видимому потому, что мою голову занимали гораздо более яркие и сильные впечатления сначала от начавшейся работы в школе, а потом от многочисленных поездок в Армению - замечательную страну, в которую я сразу же влюбился.

    Школа №283. В сентябре 1957-го года я начал работать по своей прямой специальности учителем физики в школе № 283. До моего прихода в этой школе был лишь один преподаватель физики - выпускница нашего же факультета Наташа Кубасова. Она была моложе меня на курс, но пока я чикался с аспирантурой, она уже два года отработала в этой школе и была по сравнению со мной «опытным» педагогом. Я в институте с ней знаком не был, а она, видимо, меня знала. Это естественно. Каждый мужчина на нашем факультете был видной фигурой, а я всё-таки был отличником, аспирантом и членом комитета комсомола. Наташа встретила меня очень хорошо. До моего прихода она была очень сильно перегружена.

   Учитывая, что я по совместительству работал ещё и в ГИАПе, меня загрузили не очень сильно. Мне дали два девятых класса (12 часов в неделю) и классное руководство в одном из этих классов. Расписание было составлено так, что все мои часы были с утра, а к обеденному перерыву я приезжал в ГИАП и там работал до конца рабочего дня. Нередко, а точнее, почти каждый день, я возвращался обратно в школу либо подготовить демонстрационные или лабораторные эксперименты, либо провести дополнительные занятия или занятия кружка, либо побеседовать с  родителями на собрании или индивидуально.

   На следующий учебный год у меня остались те же, но теперь уже десятые классы. Моя нагрузка практически не изменилась. Добавились лишь ещё 2 часа в неделю  астрономии. Вот тут мне очень помог мой опыт работы в Планетарии. Уроки были очень интересными. Я особо высоких требований к знаниям ребят не предъявлял,  на решения задач, связанных с расчётами координат, угловыми измерениями и т.п. вообще время не тратил, зато рассказывал всякие интересные астрономические истории. Это очень укрепило мои контакты с ребятами.

 

   Обстановка в школе была очень приятная в основном благодаря директору Аарону Григорьевичу (фамилии его я не помню). Он был очень спокойный, даже немножко флегматичный человек. До назначения директором этой школы он работал в какой-то маленькой автономной республике или национальном округе министром просвещения, но своё назначение директором в московскую школу отнюдь не считал понижением в должности. Может быть, опыт такой работы позволял ему спокойно относиться к разного рода проверкам и указаниям со стороны РайОНО и ГорОНО. Во всяком случае, в нашей школе никогда не было процентомании. Аарон Григорьевич, мне кажется, даже гордился тем, что школа занимала в районе последнее место по успеваемости.

   Завучем в школе была /…/ литератор Клавдия (отчества не помню). В сущности, она была неплохим человеком, но абсолютно лояльным любым властям. Она была человеком старой закалки и искренне считала своим долгом выполнять любые, даже самые абсурдные, указания любого начальства. Она пыталась давить на молодых учителей, оспаривать каждую поставленную двойку, но они стояли прочно, чувствуя поддержку директора.

   В школе было немало молодых учителей. Математику преподавала молодая красивая девушка, кажется, украинка,  очень энергичная и подвижная. Имени её я не помню. Химию преподавала Кима Петровна – высокая и очень спокойная. Она была классным руководителем второго девятого класса. Мы с ней часто устраивали разные совместные внеклассные мероприятия и даже вместе ходили в поход. Был ещё молодой мужчина – чертёжник или физкультурник. Все они были комсомольцами и на первом же комсомольском собрании выбрали меня секретарём учительской комсомольской организации школы. В нашу же компанию молодых учителей входила и очень приятная и интеллигентная армянка-француженка. Она была чуть постарше нас.

   Работали мы очень согласованно. Все проблемы, возникающие с учениками, мы обсуждали совместно, и это очень помогало нам в работе. А если учесть, что директор всегда стоял на стороне молодых учителей, то атмосфера в учительском коллективе была очень приятной.

 

   С учениками у меня тоже установился неплохой контакт. Уровень знаний был не слишком высок, однако была небольшая группа сильных учеников, в основном девчонок, у которых были серьёзные планы поступления в довольно престижные вузы, и я пытался это учитывать, давая этой группе задачи посложнее, в основном из сборников задач для поступающих в университет. В результате такой политики эта группа оказалась в конце 10-го класса совсем неплохо подготовленной. Но были в этой политике и свои минусы. Так например, самая сильная моя ученица, Ира Завриева, в результате получила в году по физике четвёрку. Однако она на меня в большой обиде не была, потому что на медаль всё равно не тянула из-за других предметов, а поступила, и притом очень хорошо, кажется, в Бауманский институт. Все сильные ученики, такие как Таня Барабанова, Ася Аксельрод, тоже благополучно поступили в вузы.

 

   Моя деятельность в школе только уроками физики и астрономии не ограничивалась. Я в школе руководил литературным кружком. Кружок занимался обсуждением современной литературы. Среди произведений, по которым у нас были горячие диспуты, были незадолго до этого времени вышедшие книги - «Оттепель» Эренбурга и «Не хлебом единым» Дудинцева. На собраниях этого кружка устраивались и читки пьес Лёши Смысловского с последующим их обсуждением.

   Где-то после 4-го октября 1957-го года - дня запуска первого искусственного спутника земли - Аарон Григорьевич поручил мне, как физику, прочитать для педагогов школы лекцию об этом событии и о  перспективах освоения космоса. Видимо, лекция получилась интересной, потому что о ней как-то узнали в РОНО и меня просили повторить её для педагогов окрестных школ.

 

   Летом 1958-го года директор согласился на то, чтобы я перешёл на основную работу в ГИАП, а в школе был совместителем и довёл своих ребят до выпуска. В ГИАПе же одновременно согласились платить мне полную ставку, в то же время разрешая сдвинуть начало рабочего дня, чтобы я мог по утрам работать в школе. Это несколько улучшило моё финансовое положение.

   Так я проработал ещё один учебный год, а летом 1959-го года я совсем уволился из школы. На этом окончилась моя школьная педагогическая деятельность, оставившая у меня очень приятные воспоминания.

   В это же время, т.е. осенью 1959-го года, я вторично женился - на Лиде Терёшиной, которая была слушательницей в одном из нескольких кружков эсперанто, которые я тогда вёл.

 

   Позже я занимался преподаванием физики или математики только в качестве репетитора или подрабатывал на подготовительных курсах Бауманского или Энергетического институтов. Правда, после перехода на работу в ЭТХИМ я постоянно преподавал что-нибудь из области информатики у себя же в отделе. Слушателями моими были инженеры нашего отдела и других отделов нашего конструкторского бюро, которые использовали наши вычислительные машины. Официально эта моя работа оформлялась в Институте повышения квалификации специалистов нашего министерства.

 

   Так получилось, что ни с кем из сотрудников школы у меня не сохранилось никаких контактов. Только в конце 60-х годов я встречал регулярно у нашего дома на Преображенке своего бывшего директора Аарона Григорьевича, потому что его сын, как выяснилось, жил в нашем доме.

     Армения. Первая моя поездка в эту замечательную страну, в которую я влюбился с первого взгляда, состоялась ещё в августе или сентябре 1956-го года. Летел я туда на самолёте ТУ-104, до Тбилиси. В то время Ереванский аэропорт не мог принимать самолёт ТУ-104, потому что полоса была расположена так, что при определенном направлении ветра для разворота самолёта после взлёта ему надо было пересекать границу с Турцией. При перелёте через Кавказский хребет стюардессы предлагали полюбоваться в правые окна видом Эльбруса, а в левые – видом Казбека. Это было изумительное зрелище. В Тбилиси самолёт прилетал около 11 утра, а поезд Тбилиси-Ереван уходил вечером. Поэтому в моём распоряжении был целый день для прогулок по Тбилиси.

   Из центра Тбилиси, с проспекта Руставели, можно по канатной дороге за несколько минут попасть на вершину горы Тхацминда. На этой горе расположен красивый парк. Рядом со станцией канатной дороги находится ресторан, с веранды которого открывается чудесный вид на весь город. Нагулявшись по городу, я пообедал в этом ресторане, опять погулял по городу, а на ужин впервые в жизни ел хинкали в небольшой закусочной недалеко от вокзала. Весьма комфортабельный поезд Тбилиси – Ереван, состоящий  только из купированных и международных вагонов, среди ночи привёз меня в Кировакан. По небольшой улочке, ведущей вверх, я добрался до просторного сквера, на котором стояло красивое здание из розового туфа – дворец культуры Кироваканского химкомбината. А сзади него, на небольшой улице, ведущей к главной проходной химкомбината, в небольшом двухэтажном здании была заводская гостиница, в которой в течение нескольких последующих лет я прожил в общей сложности около года.

   Гостиница поначалу отпугивала резким запахом чеснока. Он шёл из комнатки дежурных администраторов, которые непрерывно что-то готовили на электрической плитке. Но уже через несколько дней я настолько привык к этому запаху, что перестал его замечать.

   Немного отоспавшись после дороги, я пошёл на завод. В центральной заводской лаборатории (ЦЗЛ) начальником был Сурен Хоренович Оганян - высокий, чуть полноватый и очень красивый молодой человек с барственными замашками. Вскоре он стал главным инженером комбината, а на его место был назначен его тогдашний заместитель, Гурген Абелович Исаян - невысокий, несколько суетливый парень. С Суреном мы вскоре подружились. Я во время своих командировок не раз бывал у него в доме. Мы играли в шахматы и пили «Раздан» – очень приятное сухое армянское вино. Жена Сурена, Дезик (полное имя - Дездемона) одно время работала лаборанткой на нашей установке. Самое интересное, что другую лаборантку на нашей установке звали Офик (полное имя - Офелия).

   Сурен Хоренович привёл меня на нашу установку и познакомил меня с персоналом. Начальником установки был мужчина средних лет с пышной седоватой шевелюрой, с весьма средними знаниями и очень плохим русским языком. Звали его Арамаис Багратович Багдасарян. Но человеком он был неплохим, на фоне общей лени - даже весьма работящим. На установке работало четыре инженера. Рафик Меграбян - самый толковый из всех. Мы с ним очень скоро подружились. Был он немного пижоном, напоминал мне Сашу Ольшанецкого. Жора Гаспарян - высокий, рано лысеющий парень. Как и все остальные - немного ленивый, но очень вежливый и добрый человек. Иван Бучнев – русский, из молокан, высокий блондин. Ко всем нашим делам относился с явным скепсисом, но дело своё делал. И единственная женщина, инженер Сусанна - очень живая, весёлая  и энергичная молодая женщина … во всём, что не касается работы. Работали у нас и три лаборантки: Офелия, Дездемона и Вера – русская девушка из местных молокан. Завершал эту команду слесарь Хайк - худой, чёрный, с одним глазом и золотыми руками. Он работал и как сварщик, и как слесарь, и даже как грузчик и разнорабочий, хотя всю грязную и неквалифицированную работу мы, мужчины- инженеры, старались брать на себя, чтобы не загружать его той работой, которую не умели делать мы. А он единственный умел сваривать винипластовые трубы, из которых в основном и состояла наша установка. На нашу установку работал и стеклодув ЦЗЛ Жора – высокий, красивый, молодой, но уж очень многодетный парень. У него было 6 или 7 детей. Он часто приглашал меня к себе домой, и я не раз был у него. Мне кажется, ему не хватало фантазии на выдумывание детям имён, и они носили сходные армянские и неармянские имена. Так, например, у него были две дочки - Аня и Ануш, и два сына -Арчик и Артур. Последний был назван в честь героя романа «Овод»

Э. Войнич.

   Надо сказать что в Армении было принято (во всяком случае, в тот период) в качестве имён использовать фамилии, имена или псевдонимы известных деятелей или литературных героев. Поэтому по Кировакану бегало немало босоногих Марксов, Лениных, Гамлетов и Офелий. Шекспир почему-то пользовался особым успехом.

 

   Работа на установке шла не быстро. Работать быстро в Армении вообще не принято. Это - дурной тон. Когда на установку приезжала моя шефиня Антонина Александровна Стрельцова, это её несколько раздражало. Но больше всего её раздражало то, что все сотрудники установки говорили между собой по-армянски. Ей казалось, что они так делают специально, чтобы она не понимала, о чём они говорят. На самом деле им просто было так проще, особенно Арамаису Багратовичу, который вообще был не силён в русском языке. Меня это не очень трогало. По наивности, я просто, не стесняясь, вначале просил перевести мне каждую фразу, но потом я купил в магазине учебник армянского языка для русских (автор Гарибян), выучил два-три десятка самых ходовых фраз и стал широко ими пользоваться на работе. Это привело к неожиданному эффекту. Все стали говорить со мной по-русски, а я требовал, чтобы все сказанные фразы мне переводили на армянский. Больше всех помогал мне разбираться в армянском языке Рафик. Он даже научил меня различать два различных звука, которые русские вообще не способны различить. Эти звуки обозначаются разными буквами. Один из них подобен русскому «ч», а другой близок к сочетанию «тщ».

 

   Быт мой строился всегда по одному шаблону. Утром я переходил через дорогу. Напротив гостиницы был маленький магазинчик-буфетик. В нём можно было выпить кофе или стакан мацони (армяне его называют мацун) с коржиком или гатой. Там же можно было купить минеральной воды «Арзни». Она поступала по трубопроводу из Дилижана, и её разливали по бутылкам в этом самом доме. Стоила она дешевле бутылки, в которую её наливали. Этой водой мы пользовались для умывания. Дело в том, что в Кировакане с водой было туго. Весь город, расположенный в горах на высоте 1600 метров, со всех сторон окружён ещё более высокими горами. Казалось, что он находится на дне колодца. Водой он питался по трубопроводу, который шёл по склону одной из гор из небольшой горной речки. В водопроводе вода была в разных районах в разное время всего несколько часов в сутки и строго по расписанию. В нашей гостинице вода была днём, когда все были на работе, и гостиничная горничная наполняла для каждого клиента один графин воды. К нему мы добавляли купленную минералку и кое-как перебивались.

   Умывшись минеральной водой, я отправлялся на завод. Обедал я в заводской столовой по талонам, которые нам непременно выдавались. Еда там была очень вкусной, но своеобразной. Например, только в Армении я ежедневно ел не творог со сметаной, как это принято в России, а сметану с творогом: в стакан со сметаной клали одну ложку творога. Суп чаще всего был на основе кисломолочных продуктов. А мясные блюда были необыкновенно вкусны. Но меня всегда угнетало то, что кроме больших алюминиевых ложек никаких столовых приборов и в помине не было.

   Душу я отводил вечером в ресторане «Лори». Он был в двух кварталах от гостиницы, и там я ежедневно ужинал, если не был приглашён к кому-нибудь в гости. В «Лори» я перепробовал все блюда армянской кухни и должен признать, что она мне очень понравилась. Особенно - мясные блюда, как правило, довольно острые и с громадным количеством разных травок, которые зеленью назвать можно лишь условно, потому что они всех цветов радуги. Всё это обязательно с тонким армянским лавашем и непременно с сухим вином «Раздан».

   В этом ресторане я впервые понял, насколько армяне приветливы, просты и общительны. Не один раз, когда я ужинал в этом ресторане, мне вдруг через официантку посылали бутылку вина. В Армении это выражение желания познакомиться. Через некоторое время к моему столику подходил кто-нибудь и просил разрешения пересесть за него или присоединиться к их компании, и начинались долгие застольные беседы. Чаще всего это были сотрудники комбината. Так я приобрёл многих знакомых.

   В выходные дни я подолгу бродил по городу и его ближайшим окрестностям, иногда ходил в кино. Если же во дворце культуры химкомбината были какие–нибудь концерты или спектакли, то я их посещал непременно.

 

   В мой самый первый приезд сосед по гостинице, молодой русский  парень из Еревана, который на заводе проходил преддипломную практику, предложил мне показать достопримечательности Кировакана и в первый же день после работы повёл меня по городу. Оказывается, с его точки зрения, достопримечательностями Кировакана были исключительно маленькие духаны, в которых торговали молодым армянским вином, которое называлось «маджар». Только вблизи гостиницы было не менее чем 6-8 духанов. Вид духана был устрашающим. Как правило, это был глинобитный сарай, где-нибудь во дворе. В сарае стояло несколько бочек с разными сортами молодого вина. Мебели в сарае почти никакой не было, если не считать железной кровати, покрытой досками,  на которой сидел пожилой армянин – торговец маджаром. Он наливал в большие или маленькие гранёные стаканы вино из этих бочек. Стаканы он мыл (если это можно назвать мытьём) в тазу, который стоял рядом с ним на той же кровати. Стаканы просто споласкивались, а как часто в тазу меняли воду, я не знаю. Я этого процесса никогда не видел. Вино было очень лёгким и удивительно вкусным.

   В каждом духане мы выпивали по маленькому стаканчику (точнее, по 100-граммовой стопочке) вина и, не торопясь, шли в следующий духан. После обхода всех центральных духанов мы сидели и мило беседовали на скамеечке в сквере у дома культуры. Когда же надо было идти в гостиницу, которая была в пределах прямой видимости, оказалось, что ноги идти отказываются, хотя голова при этом остаётся совершенно свежей. Кое-как мы добрались до своих номеров.

 

   Конечно, у меня была масса новых и ярких впечатлений от армянского быта. Ведь до этого я выезжал из Москвы только однажды в Ленинград и его окрестности и в эвакуацию в город Кашин. Больше я до этой поездки нигде не был. На юг мы не ездили. Поэтому всё для меня было ново и удивительно.

   Во-первых, горы удивительного лиловато-фиолетового оттенка, которого я нигде кроме Армении не видел, даже когда побывал и в Крыму, и на Кавказе, и в Казахстане, и на Урале, и в Болгарии.

   Во-вторых, народ, совсем не похожий на российский, говорящий на непонятном языке, шумный, горячий, экспансивный. Первое время мне казалось, что люди на улицах между собой непрерывно ругаются, громко крича и размахивая руками, но потом понял, что они просто мирно беседуют. А разве можно в Москве было увидеть мужчин, сидящих на улице на бортовом камне тротуара, и играющих в шеш-беш (так армяне называют нарды), или милиционера-регулировщика, стоящего на перекрёстке и в отсутствии машин перебирающего чётки из отшлифованных персиковых или абрикосовых косточек.

   И  наконец, в-третьих, город исключительно красивый, весь построенный из туфа всех цветов радуги, чаще всего розового. Город всегда имел праздничный вид, может быть, из-за жаркого солнца и ярко-синего неба. А может быть, это впечатление создавали жарящиеся на балконах домов шашлыки и разноцветное бельишко, висящее как флаги на верёвках, протянутых с балконов от одного дома к другому.

 

   Пока я не изучил армянские нравы и традиции я иногда попадал впросак. Например, прихожу в кино, к кассе стоит небольшая очередь женщин. Я становлюсь в эту очередь, и вдруг стоящие в очереди женщины начинают галдеть, и что-то мне объяснять на армянском языке. По-русски в Кировакане мало кто говорил, особенно среди женщин. Да и среди мужчин прилично говорили по-русски только инженеры, а  рабочие, хотя русский язык понимали, но сами объяснялись с большим трудом. Оказалось, что я должен был подойти к кассе и взять билет без очереди. В Армении мужчинам и женщинам не полагается стоять вместе в одной очереди. К каждому продавцу выстраиваются две очереди - мужчин и женщин,  а продавец их обслуживает поочерёдно. Купив билет, я убедился и ещё в одной ошибке. Я попросил билет в первые ряды, потому что люблю сидеть поближе к экрану, но в Армении ряды нумеруются в обратном порядке, и я оказался далёко от экрана.

 

   На улице часто можно было встретить небритых мужчин с фотографией на лацкане пиджака. Оказывается, это означает, что у этого человека умер кто-то из близких и он в течении года не бреется и носит фотографию умершего. Да и сам обряд похорон отличается от нашего. Около дома умершего всё время вплоть до похорон играют на зурне, а во время похорон покойника несут в открытом гробу наклонно, под углом градусов 30-40.

 

   За всё время пребывания в Кировакане я никогда не видел на улице ни одного пьяного. Это вовсе не означает, что армяне мало пьют. В Армении появление на улице  в пьяном виде считается страшным позором и поэтому, если человек напился вне дома, в гостях или в ресторане, его непременно отправят домой на машине. Во всей Армении в те годы не было ни одного вытрезвителя за ненадобностью.

   Пьют в Армении в основном коньяки и сухое вино. Армянский трёхзвездочный коньяк в Кировакане стоил столько же как и самая простая водка. Однако купить водку было много труднее, чем коньяк. Почему-то в Кировакане с водкой всегда было напряжённо. Как мне объясняли, месячный лимит водки, поставляемый в город, выпивали за неделю, а потом с трудом доставали по блату из-под полы.

   По традиции по воскресеньям, причём с утра, армяне едят хаш. А хаш непременно надо запивать водкой. Коньяк для этого не годится. Однажды меня наш стеклодув Жора пригласил к себе на хаш. Он заехал рано утром за мной в гостиницу на своём стареньком «Москвиче». По дороге мы захватили его приятеля-милиционера, который знал, где можно раздобыть водку. Где-то на железной дороге, на запасных путях, стоял вагон с водкой, где нам продали несколько бутылок. У Жоры собралось около десятка его друзей, и за большим столом на просторном балконе-веранде мы пировали. Большую пакость, чем этот хаш, трудно себе представить. Это, по сути, горячий холодец. Его едят в глубоких тарелках, и к нему подают на отдельном блюдечке натёртый чеснок. Вонь от всего этого стоит невероятная. Чтобы не обидеть Жору, я ел эту мерзость и ещё похваливал.

 

   В гостинице химкомбината (в те годы она была единственной гостиницей в городе) не было одноместных номеров. Поэтому иногда во время моих командировок у меня бывал сосед по номеру, и это было неплохо. Особенно запомнились мне двое из моих соседей. Так получилось, что с одним из них я очень много поездил по Армении, а второй много интересного мне рассказал.

   Первый из них, совсем молодой парень, только что закончивший институт, был назначен главным инженером Кироваканской автобазы. В его распоряжении был газик, на котором он ездил на работу, а в выходные дни он часто предлагал поездить с ним по окрестностям Кировакана. С ним я побывал в Спитаке, Степанаване, на Пушкинском перевале и в Ванадзорском ущелье. Ездили мы с ним и в город Алаверды, который находится на склонах глубокого ущелья. На самом дне его находится большой медеплавильный комбинат, а на склонах расположены улицы и жилые дома города. Несколько канатных дорог связывают верхние части города с комбинатом и доставляют грузы на комбинат и с комбината. На этом комбинате в начале века работал отец генерала де Голля, и в детстве будущий президент Франции жил в этом городе. На доме, где он жил, есть памятная табличка.

   Но поездил я по Армении не только с ним. В 1981-м году я снова побывал в Кировакане. В «Техэнергохимпром»’е, где я тогда работал, мне предложили путёвку в санаторий «Армения» в Кировакане. Я с радостью согласился, потому что мне очень хотелось побывать там, где я был более чем двадцать лет тому назад. В санатории моим соседом по номеру был Юрий Иванович Абовян, с которым я очень подружился. На его машине мы с ним объездили множество мест в Армении. В этих поездках со мной был фотоаппарат, и поэтому я смог сфотографировать многие из тех мест, в которых я был в конце 60-х годов.  Был я и ещё раз в Армении, в 1983-м году. Я ездил туда в командировку вместе с Сашей Созиевым.

   Другой мой сосед по номеру был секретарём горкома комсомола. Он был из Еревана, но его почему-то выбрали (наверное, на самом деле, назначили) секретарём горкома комсомола в Кировакане. Семья его пока оставалась в Ереване, квартиру ему уже дали, но пока там шёл ремонт, он жил в гостинице и был моим соседом. Вечерами мы вели с ним долгие разговоры на разные темы, в том числе и о национальных отношениях на Кавказе. Собеседник мой по любым вопросам всегда высказывал правильные мнения. Ведь он был партийным функционером, а значит интернационалистом и борцом за мир во всём мире. Но если речь заходила о турках и азербайджанцах, весь его интернационализм мгновенно испарялся. Он страшно возбуждался и жалел, что сейчас нет войны, чтобы можно было бы пойти бить турок. Как ни странно, но такое же отношение к туркам и азербайджанцам (армяне их не различают, считая, что это одна нация) проскальзывало в высказываниях многих других, вполне интеллигентных армян. По-видимому, это связано с тем, что почти в каждой армянской семье есть совсем недалекие предки, погибшие в Карсе. Память о событиях в Карсе 1915-го года жива почти в каждой семье.

 

   Отношение к другим кавказским народом у армян вполне терпимое, хотя кроме Еревана, ни азербайджанцев, ни грузин в армянских городах практически нет. В то время, как и в Тбилиси, и в Баку проживает значительное количество армян.

 

   В Кировакане и ближайших к нему сёлах кроме армян живут курды и молокане. Курды привозят свои товары на базар в Кировакане и выделяются своими одеждами, слегка напоминающими цыганские, но на головах у них платки со шнуром, похожие на головной убор Арафата. Молокане были выселены в Армению при Екатерине Великой. Они живут в нескольких крупных сёлах недалеко от Кировакана. Через эти сёла я неоднократно проезжал на машине и на автобусе. Впечатление такое, что попал в прошлый или позапрошлый век. По улицам ходят бородатые мужики в лаптях. Говорят по-русски. О молоканском быте мне много рассказывал Иван Бучнев – инженер нашей установки. Его родители живут в одном из этих сёл. Молокане не признают церкви и священников. Для молитвы они собираются вместе в одном из домов села по очереди. Быт, нравы и традиции молокан мало изменились с 18-го века. Живя среди армян, они практически не ассимилируются.

 

   Армяне - очень горячие патриоты своей страны. Я с подозрением и недоверием отношусь к этому понятию. Но патриотизм армян очень отличается от нашего. Он выражается отнюдь не в беззаветной, бездумной и бессмысленной любви к своей родине только за то, что она родина, а в хорошем знании истории Армении и истории национальной культуры. Армяне искренне гордятся деяниями своих соплеменников независимо от того, живут ли они в Армении или трудятся или трудились за рубежом. И Рокуэлл Кент, и Шарль Азнавур столь же уважаемы, как и живущие в Армении Амбарцумян или Алиханян. О каждом из них может много рассказать вам не только армянский интеллигент, но и простой рабочий. Так например, о Рокуэлле Кенте  я узнал от нашего стеклодува Жоры. Он мне рассказал о том, что в Кировакане хранятся его картины, подаренные автором родному городу, а когда я приехал в 1981-м году, в городе была уже открыта небольшая картинная галерея с постоянной выставкой его работ. А о том, что первая научная история Армении была написана Валерием Брюсовым, я узнал от незнакомого машиниста электровоза, с которым случайно познакомился в кафе у Матенадарана. Позже многие люди подтвердили мне, что именно за это Валерий Брюсов очень почитаем в Армении. Вот такой патриотизм мне по нутру.

 

   Несколько раз пришлось мне быть и в Ереване. Впервые я приехал в Ереван вместе с Валей Долотовой. У нас была командировка в Институт органической химии. Директор этого института Гаспарян поселил нас в гостинице «Интурист» на центральной площади Еревана. Помню, что у меня был двухкомнатный номер, состоящий из спальни и кабинета с письменным столом и даже роялем. Стоил этот номер 75 рублей в сутки. По тогдашним законом по квитанции оплачивали номера до 5 рублей. Но этот номер оплачивал Ереванский институт органической химии.

 

   Во время ещё одной поездки в Ереван я был в гостях у Гургена Григорьевича Севака, известного эсперантиста, филолога, академика АН Армянской ССР. Он очень тепло меня принял, созвал к себе нескольких армянских поэтов-эсперантистов. Они читали стихи на армянском языке и их переводы на эсперанто. Мы пили кофе, который Гурген Григорьевич готовил каждому в отдельных маленьких джезвах на линейке из спиртовочек. Сидели допоздна. Гурген Григорьевич оставил меня ночевать у себя специально, чтобы рано-рано утром показать мне из своего окна восход солнца и появляющийся Арарат. Это дивное зрелище. Арарат прячется в дымке, но с первыми лучами солнца загорается лишь самая верхушка его снежной вершины, и постепенно появляется сверху вниз вся гора.

Как я переквалифицировался в математики. Моя работа в ГИАПе закончилась в 1961-м году. Закончилась она не лучшим образом. Я начал очень часто болеть. Все мои болезни начинались с горла. Видимо, я здорово испортил своё горло, работая в ГИАПе и на установке в Кировакане с хлористым нитрозилом. За время работы в ГИАПе, т.е. примерно за 4-5 лет, я потерял 14 зубов. Меня мучили постоянные ангины и обострения хронического тонзиллита. Эти неприятности были не у меня одного. Почти все девочки в нашей группе катастрофически быстро теряли зубы.

   В это время мне вырезали гланды. Операцию делал профессор Юрий Борисович Преображенский, близкий приятель семейства Толи Шипова. Это мало что изменило. Мучивший меня хронический тонзиллит сменился хроническим фарингитом. Юрий Борисович, выписывая меня из больницы, посоветовал мне срочно увольняться из ГИАПа. Мне даже выдали в больнице справку, на основании которой меня уволили с месячным или даже двухмесячным выходным пособием.

 

   И вот я начал искать работу. Искал я её по почтовым ящикам. Мне хотелось заниматься физической оптикой или спектроскопией. В этой части у меня был кое-какой опыт, и эти занятия мне нравились. Выяснилось, что специалисты моего профиля нужны, и я мог выбирать из нескольких предложенных мне мест. Но понять, чем я буду заниматься, было почти невозможно. О предстоящей работе говорили лишь туманными намёками. Остановился я на двух ящиках, а окончательный выбор делал исходя из удобства езды от дома. Выбрал то предприятие, которое было в районе театра Красной Армии, где-то, кажется, на Октябрьской улице.

   Выдали мне бланки анкеты, которую я должен был заполнить, кажется, на 16-ти страницах. Там была куча вопросов, касающихся как нынешней, так и бывшей жены, и на которые я не знал ответа. Мне надо было разыскать Ирину Метлину. Я знал, что она живет у Володи Егорова, но телефон его изменился. Поэтому я позвонил Мише Тененбауму, чтобы узнать их телефон, а Миша, когда узнал, зачем мне нужен этот телефон, стал уговаривать меня не поступать в тот ящик, куда я нацелился, а предварительно встретиться с ним. Надо сказать, что в течение длительного времени до этого момента я редко общался со своими друзьями. Причина заключалась в том, что я в последнее время подолгу торчал в Армении, а в остальное время бурное увлечение эсперанто, многочисленные кружки, «Fajrero» и недавняя женитьба совсем не оставляли свободного времени. Я знал, что Миша работал в какой-то школе рабочей молодежи. Но оказалось, что он уже перешёл на другую работу. Наш однокурсник Витя Тандит, вернувшись из армии, куда он попал после окончания института, по протекции других наших однокурсниц, Иры Корчагиной и Лены Яковлевой, устроился на работу в почтовый ящик №/…/ и сманил туда же Мишу Тененбаума.

   Я приехал к Мише, и он стал меня уговаривать идти на работу к ним. Конечно, попасть в хорошую и знакомую компанию было бы очень приятно, но меня останавливало то, что мне предлагалась работа математическая, а я считал, что за последние годы я здорово подзабыл математику, и боялся не справиться. Но Миша уверял меня, что я быстро всё вспомню, обещал всяческую помощь и даже предложил мне в качестве тренировки некую задачку, которую я должен был решить во время предстоящего мне отпуска и периода оформления допуска, который должен был занять не менее полутора месяцев.

   В период моих переговоров с Мишей, в один из моих приездов к нему, я познакомился с приехавшим в командировку из Ленинграда в тот самый почтовый ящик молодым человеком. Он пришёл к Мише поиграть в шахматы. Это был Марк Ландман, который впоследствии стал моим близким другом. Увы, его уже нет с нами.

   Короче говоря, Миша меня уговорил. Он устроил мне встречу со своими начальниками: начальником лаборатории, /.../, и начальником отдела, /.../ Последний меня совершенно очаровал.

   Итак, с начальством вопрос о моём приёме на работу был решён. Чем я буду заниматься, я узнал лишь тогда, когда вышел на работу. Оставалось лишь ждать результатов проверки моей лояльности органами КГБ. Этот процесс длился не менее полутора месяцев. Конечно, меня это несколько волновало. Ведь у меня уже был печальный опыт /.../ Правда, уже наступили иные времена. Великий вождь всех народов и лучший друг физкультурников ушёл в мир иной, Юрий Александрович Фридман вернулся в Москву и был реабилитирован и даже восстановлен в партии.

 

   Я не стал дожидаться решения в Москве. Мы с Лидой уехали во время отпуска в Крым. Сначала к её родственникам в Севастополь, а потом на пару недель в Гурзуф.  Когда мы вернулись в Москву, стало известно, что пришёл положительный ответ по проверке моей благонадежности. Я  был принят на работу в предприятие п/я /…/ на должность старшего инженера с допуском второй формы к секретным документам.

НАЧАЛО                                      ГЛАВА 1.8 >