Математик



Лаборатория на крыше. Я очень хорошо помню свой первый день пребывания на работе. Конечно, мы встретились с Мишей и вместе подошли к зданию предприятия /…/ Наш отдел располагался на последнем этаже. Но мы, математики, сидели не на территории отдела, а ещё выше на этаж. Это была отдельная пристройка на крыше главного здания. /…/ Туда уже лифт не ходил, и два марша по лестнице надо было пройти пешком.

   Вы попадали в большую светлую комнату с большими окнами. В ней справа от двери, спиной к стене сидел начальник лаборатории математики /…/ - молодой ещё, но лысоватый и склонный к полноте человек. Кроме него в этой же комнате сидели исключительно одни женщины-инженеры /…/, и несколько, примерно десяток, девочек-расчётчиц с электрическими счётными машинками «Мерседес». Эти машинки были весьма шумными, и поэтому потолок и стены этой комнаты были обиты материей, под которой был проложен звукопоглощающий материал. /…/ Прямо напротив входной двери была дверь в следующую небольшую комнату, в которой помещались основные силы лаборатории /…/ Это была прекрасная тёплая компания. Мы очень дружили между собой и даже досуг часто проводили вместе. С Мишей я и Лёша /…/ были дружны ещё с институтских лет, а с Витей мы учились на одном курсе, но раньше особенно близки не были. Саша был на несколько лет моложе нас. Он недавно окончил мехмат МГУ и работал по распределению. У нас был ещё один инженер /…/, но когда я пришёл на работу, он был в командировке на полигоне. Он там работал практически беспрерывно, поэтому я познакомился с ним много позже, более чем через полгода, когда я сам начал ездить в командировки на (дальний) полигон.

   Непосредственно под нами располагался наш родной /…/ отдел. Он занимал целый этаж, на котором располагались по обе стороны коридора все остальные лаборатории отдела. В торце коридора был вход в зал, где стояли всякие экспериментальные установки и приборы. Зал был очень высокий. По стенам его располагались площадки, подобные балконам, и там тоже располагались разные приборы. Только теперь я узнал, что отдел занимается разработкой антенн /…/ А мы с Мишей должны заниматься вопросами точности определения координат цели.

 

   У начальника отдела был заместитель /…/ Был также и помощник /…/, который выполнял роль завхоза отдела. В основном начальниками лабораторий были достаточно молодые люди. Отношения с ними чаще всего простые и товарищеские. С большинством мы были на ты. (Исключение составляли немногие начальники лабораторий старшего возраста /…/) Несмотря на молодой возраст, все они были весьма авторитетными профессионалами /…/ Со всеми я очень быстро познакомился и со многими подружился, потому что в процессе знакомства с будущей работой мне со многими пришлось поддерживать деловые контакты /…/

 

   В первые же дни моей работы Миша повёз меня на (ближний) полигон, чтобы я собственными глазами посмотрел на все те устройства, о которых он мне уже рассказал на словах и для которых мне предстояло проводить расчётные работы. /…/ Против центров этих устройств на металлической дугообразной ферме располагались раструбы облучателей. С центром /…/ их соединял мостик с перилами, на который Миша и Эмиль потащили меня, чтобы я посмотрел на устройство облучателей вблизи. Мостик состоял из двух частей, и чтобы подойти к облучателю, надо было перешагнуть, держась за перила, расстояние в 40–50 сантиметров. Но это я сделать не смог, потому что этот один единственный шаг надо было сделать на высоте 25-30 метров. Пришлось Эмилю показывать мне облучатель и его устройство в экспериментальном зале в помещении отдела в Москве.

 

   Обучал меня Миша (или как он сам называл это – «пестовал») не очень долго. Я довольно быстро включился в работу. Как раз в это время Миша предложил для повышения точности определения /…/ новый метод. Для расчёта /…/ использовалась трёхчленная формула, константы которой надо было определять на основе обработки громадного числа экспериментальных данных. Организацию этой большой вычислительной работы Миша поручил мне.

 

   Надо понимать, что в то время, даже у такого крупного предприятия как наше, не было своих вычислительных машин. /…/ А объём этой работы был так велик, что наши девочки с ней не справлялись, и часть работы мы передавали на счётную фабрику. Мне приходилось часто бывать на этой фабрике – привозить и отвозить им работу. Мне даже отвели там постоянное рабочее место, где я расписывал расчётные листы и проверял правильность расчётов.

   Счётная фабрика представляла собой большие залы, сплошь уставленные рядами маленьких столиков, на которых стояли электромеханические счётные машинки «Мерседес» или «Рейнметалл», за которыми работали сотни девушек. В зале, несмотря на мягкую обивку стен и потолка, стоял невероятный треск. Девушкам раздавались расчётные листы. Это - большие листы бумаги с таблицами, в которых один или несколько столбцов заполнялись числами, а в шапках остальных столбцов указывалось, какие операции надо проделать, чтобы их заполнить. Внизу каждого столбца в контрольной строке писалась его сумма, а также суммировалась контрольная строка и получалась контрольная сумма листа.

   Оплата расчётчиц зависела от количества листов, ими заполненных. Поэтому девочки работали бы без отдыха, но полагалось после каждых 50-ти минут работы делать десятиминутный перерыв. Для этого начальница зала в конце каждого часа выключала рубильник, и все машинки останавливались.

   Каждый расчётный лист заполнялся исходными данными в двух экземплярах, и их давали разным расчётчицам. Работа принималась, если контрольные суммы этих двух листов совпадали. Примерно по таким же правилам работали и расчётчицы нашей лаборатории, но их работа не была сдельной. Они получали оклады.

 

   Примерно в это же время я познакомился с сотрудниками Ленинградского п/я, которые работали в тесном

сотрудничестве с нами. Они приезжали к нам в командировку /…/ Как правило, результаты совещаний оформлялись протоколами, по каждому пункту которых шли многочасовые яростные споры. Иногда приезжал их начальник /…/ Он был человеком более спокойным, но менее компетентным и, может быть, отчасти поэтому разговоры с ним проходили менее напряжённо. Иногда в нашей лаборатории появлялась сотрудница антенного отдела того же ленинградского п/я, молодая дама, кажется, уже тогда кандидат наук /…/

 

   Уже осенью 1961-го года я полностью вошёл в курс дела. В лаборатории и отделе я чувствовал себя «при деле». Работа мне очень нравилась.

 

   Тогда же, осенью 1961-го года, я разошёлся со своей второй женой Лидой, а в начале 1962-го года я познакомился с Наташей. Вскоре я её познакомил с моими новыми коллегами, и она стала членом нашей дружной компании. Знакомство это состоялось в ресторане «Армения» на Неглинной улице, где мы время от времени вчетвером собирались. Другим нашим любимым местом было кафе на 15-м этаже гостиницы «Москва». Это кафе стало традиционным местом для нас с Наташей. Там мы бывали перед моим отъездом в командировки, которые начались в марте 1962-го года и вскоре стали частыми и длительными.

    Первый полёт на «точку». Однажды в первых числах марта Миша, вернувшись с  совещания у Генерального конструктора, сказал мне: - Тебе надо слетать в командировку. – Когда? – спросил я. – Сегодня, – сказал Миша, – но не надолго. Денька на три. Командировку тебе выписали на всякий случай на неделю. 

   Это было совершенно невероятное сообщение, потому что, как правило, сотрудники нашего предприятия ездили на полигон на три месяца, но уж не меньше, чем на месяц. Объяснялся такой короткий срок командировки тем, что Генеральному конструктору были нужны некоторые материалы обработки полётов, которые находились на 40-й площадке (дальнего) полигона. Их надо было там разыскать, отобрать нужные и срочно привезти. Генеральный спросил Мишу, кого надо послать за этими материалами, и Миша объяснил ему, что место, где они находятся, знает Т., а отобрать нужные может Корчагин. - Так пошлём их обоих, – сказал Генеральный – но не более, чем на 3 дня.

   В результате мне срочно выписали командировочное удостоверение, /…/ столь же срочно выписали справку о допуске к секретным материалам /…/ Получил я и посадочный билет на самолёт, который должен был вылетать из Внукова около часа ночи. В аэропорту надо было быть не позже двенадцати, и мы договорились с Т. встретиться на Площади Революции, на остановке автобусов, идущих в аэропорт. Я приехал в условленное время, но Т. там не оказалось. Я прождал его более получаса, пропустил несколько автобусов, но он так и не пришёл. Последним из возможных автобусов уже с небольшим опозданием я уехал в аэропорт. У главного входа в аэровокзал меня дожидался Т. /.../ Он долго извинялся, что подвёл меня, и объяснил, что  ещё днем был с какими-то приятелями в ресторане аэропорта, они там выпили, и он забыл о встрече, а когда вспомнил, ехать на Площадь Революции было уже поздно.

   Меня предупредили о том, что на полигоне сухой закон и поэтому надо непременно везти туда водку, и я взял с собой пару бутылок. Во Внукове Т. дал мне ещё бутылку водки и бутылку вина для непьющего водку Льва /…/ (в это время он сидел на полигоне в роли ответственного представителя нашего предприятия). Он просил о том, чтобы я положил их в свой чемодан, но ни в коем случае не отдавал их ему в полёте, как бы он меня об этом ни просил.

 

   Около часа ночи нас повели куда-то далеко-далеко, на край лётного поля, где стоял самолет ТУ-104 нашего предприятия, охраняемый двумя солдатами. Вещи свои и какие-то ящики с приборами грузили в багажное отделение мы сами. Вскоре мы взлетели. Наши места были в самой голове самолёта. Около двери в кабину пилотов были два столика, и у каждого из них - по 4 кресла. Один из этих столиков и заняли мы с Т. и братья /…/ Один из них, /…/, был начальником одной из лабораторий, а другой был ведущим инженером. В дальнейшем, когда бы я ни летал на нашем ТУ-104, я всегда сидел на этом же месте, во втором ряду у окна. Но у нас был и второй самолёт, ИЛ-18. В нём я обычно сидел в хвосте, где менее шумно. Ил-18 летал до нашей «точки» медленнее, /…/, но зато без промежуточной посадки.

   Полёт до /…/ проходил в полной темноте. В /…/ была промежуточная посадка для дозаправки, которая вместо объявленных 40-ка минут продолжалась часа полтора или более. По настоянию Т. мы вчетвером провели это время за столиком ресторана аэропорта. Опоздать мы не боялись потому, что за соседним столиком пили коньяк лётчики нашего самолета. Пока мы сидели, уже начало светать. Ведь мы летели навстречу солнцу. Поэтому, когда мы продолжили полет, внизу уже можно было рассматривать землю. Наконец показался /.../ Но мы почему-то пересекли его и полетели дальше на юг. Через некоторое время стюардесса сообщила нам, что аэродром нас не принял, и мы будем садиться /.../

 

   /…/ аэропорт расположен недалеко от города. Рейс, как нам было объявлено, откладывался на несколько часов, и потому мы вчетвером решили поехать в центр города. Гуляли /…/, лакомились шариками из теста, жареными в масле, которые везде продавались на улицах, обедали в ресторане гостиницы /…/ и время от времени звонили в справочную аэропорта. Нам всё время сообщали, что рейс откладывается на несколько часов. А когда нам сообщили, что рейс откладывается до следующего утра, мы решили в аэропорт не возвращаться, сняли номер в гостинице и остались там ночевать. Следующий день проходил примерно так же, но днём нам сообщили, что вылет возможен вечером, и мы вернулись в аэропорт. Т. к этому времени уже здорово набрался и всё порывался принять участие в торжественной встрече делегации китайских женщин, которые по пути в Москву на празднование 8-го марта прилетели в /…/ Нам пришлось удерживать его силой.

 

   Ночевали мы на раскладушках в зале ожидания аэропорта. Вылет был рано утром. Меньше чем через час мы приземлились на военном аэродроме, и началась нудная и мучительная процедура проверки документов несколькими  солдатами, которые  не торопясь продвигались от кресла к креслу в наглухо закрытом салоне самолёта, стоящего на освещённой ярким и горячим солнцем полосе.

   Наконец нас выпустили на свежий воздух. Нас с Т. ждал газик, на котором нас повезли в гостиницу /.../, расположенную в десятке километров от аэродрома, где все наши документы забрали и выдали пропуска на сороковую площадку. При этой процедуре у Т. возникли серьёзные трудности, потому что паспорт куда-то задевался. Однако ему помогло то, что он был знаком со всеми местными офицерами, и пропуск ему всё же дали.

   На том же газике мы приехали в нашу гостиницу. Нам дали двухместную комнату. Т. оставил меня в ней, а сам помчался на четвёртую площадку.  Сороковая площадка - это городок, где расположены гостиницы, магазин, столовая, кинотеатр и баня. Там есть и казармы для солдат, и жилые дома для офицеров и их семей. А четвёртая площадка - это большое кирпичное здание в полутора-двух километрах от края городка, стоящее на пустом месте, окружённое колючей проволокой с контрольно-пропускным пунктом. В этом здании работали и офицеры и гражданские инженеры, командированные сюда из разных «почтовых ящиков», как тогда называли предприятия военной промышленности.

 

   Материалы, нужные Генеральному конструктору, представляли собой расчётные листы (к счастью, не секретные) на больших листах плотной бумаги, почти картона. Вынести довольно объёмистую пачку таких листов через КПП было невозможно, а выписывать на них пропуск – это потеря целого дня: нужно было бы собрать много подписей разных военных, которых, как правило, нет на месте. Поэтому Т. организовал вынос этих материалов под платьями девушек-расчётчиц. Потом в гостинице они извлекали эти листы и передавали их мне. Я их срочно просматривал и отбирал нужные. Работа шла быстро, и я был уверен, что утром я её закончу и улечу в Москву.

   В тот самый момент, когда я собрался сделать перерыв на обед, мне позвонил Коля /…/ и сообщил, что в связи с приближающимся праздником 8-го марта, последний самолёт будет сегодня вечером, а следующий будет лишь через 5 дней. На столько дней я задерживаться не мог, и поэтому об обеде пришлось забыть, я продолжал лихорадочно работать, а Коля сказал мне, что выезжает за мной на машине, чтобы везти меня на аэродром. Свою работу я уже кончал в его присутствии, и потом мы втроём на бешеной скорости мчались на газике в гостиницу /.../ сдавать пропуска и оттуда - на аэродром.

 

   Самолёт уже стоял на полосе с работающими моторами, и трап уже был отведён. Нам с Т. пришлось лезть в переднюю дверь салона, рядом с кабиной пилотов, по раскладной лесенке. Учитывая мою боязнь высоты, для меня это было серьёзным испытанием. Когда мы усаживались на свои места, Т. под креслом обнаружил свой паспорт. Весь обратный путь до Москвы, который длился уже не 3 дня, а лишь /…/ с половиной часа, он отмечал это радостное событие, вытащив невесть откуда взявшуюся бутылку коньяка «КВВК» Одесского производства.

 

   В этом полёте многое было для меня внове. Я был переполнен яркими и свежими впечатлениями от этой командировки. Но очень скоро полёты на полигон стали обыденным и привычным делом. В следующую командировку, всего лишь через три недели, я улетал не на три дня, а на три месяца. Было это в самом конце апреля того же 1962-го года.

   Эти три недели мы с Наташей весело проводили вместе. Сначала мы решили отметить моё возвращение из первой командировки и пытались пойти в ресторан. Нигде не было мест, и нам пришлось ехать на такси в аэропорт «Внуково», чтобы попить чёрного кофе, а проводы меня в следующую командировку мы  устроили в коктейль-баре «Птичий полёт» на балконе 15-го этажа гостиницы «Москва». В дальнейшем это стало нашей с Наташей традицией.

 

   Второй полёт был без особых приключений, но знаменателен для меня двумя обстоятельствами. Первое. Во время краткой промежуточной посадки в /…/ для дозаправки самолёта я пошёл по лётному полю к зданию аэропорта и вдруг встретил … Лёшу /…/ В этот момент я ещё не знал, что он уже работает в п/я /…/ Удивлению моему не было предела, а когда я узнал, что он возвращается в Ленинград всего на несколько дней, на майские праздники, потом вернётся на полигон, и почти три месяца мы будем работать вместе и жить в расположенных рядом гостиницах, то удивление сменилось столь же беспредельной радостью. Второе. Я летел на полигон, чтобы принять дела у Миши /…/, который улетел недели на две раньше меня. Я не ожидал такой тёплой и торжественной встречи на полигоне. Миша и Люда /…/ приехали на аэродром встретить меня и привезли громадный букет тюльпанов, за которыми они специально накануне ездили в какое-то место /…/, где они в это время цветут. Так началась моя работа на /…/ полигоне.

 

   Группа анализа всевозможных непредвиденных обстоятельств. В задачи нашей группы входил анализ результатов измерений координат самолётов-мишеней, которые сбивали во время испытательных пусков ракет. Официально группа называлась группой анализа ошибок, но так её называть стали с подачи нашего острослова Саши /…/ Это название было верно и по существу, а также привлекала получающаяся аббревиатура. Действительно, обстоятельства появления ошибок бывали весьма неожиданными. Так, например, о регулярном увеличении ошибки по одному из каналов мы сообщили антенщикам, и они обнаружили в указанном нами облучателе жареную ворону. После этого раструбы облучателей стали заклеивать радиопрозрачным пластиком.

   Группа наша располагалась в нескольких комнатах в основном здании на 4-й площадке. Состав группы не был постоянным. Руководителем группы были попеременно Миша /…/ или я. Руководитель вызывал из Москвы тех инженеров и техников, которые были нужны ему для работы. Много работали на полигоне Витя, Лена, Люда, Лида и некоторые другие. Кроме того, из гражданских лиц в группу входили, в зависимости от объёма работ, до нескольких десятков расчётчиц. Большинство из них были местными – жёны офицеров части, которая обслуживала полигон. До сих пор я даже помню её номер, потому что это был наш адрес, по которому нам можно было писать письма. Работа у нас для жён офицеров была выгодной /…/ Кроме гражданских сотрудников к группе были прикреплены несколько офицеров. Они находились в двойном подчинении – и нам и своему военному начальству /…/ Офицеры были самых разных родов войск. В то время ракетных войск ещё не было, и системами противоракетной, и противосамолётной обороны занимались и связисты, и артиллеристы, и лётчики, и даже моряки. Так получилось, что в нашей группе были представители всех этих родов войск. Все они по званию были капитанами /…/ Был ещё один офицер – младший лейтенант. Но его обязанности были очень ограниченными. Утром он приносил мне портфель с секретными документами. Этот портфель я держал в своем сейфе, а вечером отдавал ему, и он сдавал его в секретную часть.

 

   У нас с Мишей был кабинет – неуютная длинная комната с одним окном. В ней стоял мой (или Мишин) стол, стол для одной из расчётчиц, которая выполняла роль секретаря, и ещё один стол, за которым обычно сидел кто-нибудь из офицеров. В нашем кабинете было два телефона. Один был полевой. По нему можно было связываться только в пределах территории полигона. Когда ты поднимал его трубку, тебе отвечал солдат-связист, называя имя узла полевого телефона. Как правило, это было название цветка. Можно было назвать нужный номер этого узла или имя цветка - для связи тебя с другим узлом. Так, чтобы связаться внутри здания или позвонить в гараж, я просто называл номер, а чтобы позвонить на 35-ю площадку, я называл имя их узла (например, «мимоза») и, когда отвечала «мимоза», называл номер.

   Однажды Вилли /…/ продемонстрировал мне свои необыкновенные способности. В течение часа он с моего телефона переходил с одного узла на другой: - «Ромашка», дай мне «Розу», - «Роза», «Роза», дай мне «Астру» - … и так далее. Наконец он добрался до какого-то «Лютика», у которого была связь с Москвой, и заорал: - «Лютик», кто у вас дежурит? Вася, будь добр, соедини меня с номером К9-63-34» – и он соединил меня с мамой. Когда я рассказал об этом Мишке, он мне не поверил и сказал, что этого не могло быть никогда. Но Вилли это мог.

   В кабинете был ещё один телефонный аппарат. Он стоял в нише в стене и был закрыт запирающейся дверкой. Он назывался ВЧ. По этому телефону можно было звонить в Комитет /…/ и в дирекцию нашего п/я. Может быть, и ещё куда-то, но я этого не знал. По ВЧ мне звонил только /…/ Разговор по этому  телефону кодировался, передавался в зашифрованном виде и на месте раскодировался.

   Расчётчицы размещались в большой комнате, где стояли столы с машинками «Мерседес». Количество их зависело от потребности. Когда работы было очень много и требовалось больше расчётчиц, то им отводили дополнительное помещение.

 

   На работу и с работы мы ездили на машинах. У нашей группы было три машины. Газик с брезентовым кузовом, который в просторечии назывался «Козёл»; небольшой микроавтобус «УАЗ» с двумя продольными лавками, человек на 12, по прозванию «Сайгак»; и здоровый трёхосный грузовик с закрытым железным кузовом по прозванию «Кунг», в котором зимой мы даже топили печку. По наивности я вначале думал, что кунг – это какое-то экзотическое /…/ животное, как козёл и сайгак, но мне объяснили, что это сокращение названия «кузов универсальный негабаритный». На «козлике» я ездил на 35-ю площадку, где я должен был присутствовать на всех пусках. Иногда меня туда и между пусками вызывал главный конструктор РЛС /.../ или его заместитель /…/ Хотя 35-я площадка была от нас более чем в 100 километрах, на газике мы доезжали за 45-50 минут – уж очень хороши были на полигоне бетонные дороги. А на «Сайгаке» и «КУНГе» мы каждый день ездили на работу.

 

   Там же, на 4-й площадке,  выше этажом размещалась аналогичная группа Ленинградского п/я /…/, группа САЗО /…/ Эта группа занималась практически такой же работой, с той разницей, что они исследовали ошибки изменения координат не цели, а ракеты, которая эту цель уничтожала. С этой группой у нас были самые тесные связи - и рабочие и человеческие.

 

   Когда на полигоне бывал Лёша, мы практически всё нерабочее время проводили вместе. Гостиница, в которой жили ленинградцы, стояла рядом с нашей, и мы часто собирались большими компаниями либо у нас, либо у них. У дежурных администраторов наших гостиниц была манера запирать входную дверь в полночь, а мы подчас за совместным ужином с выпивкой или за преферансом засиживались и позже. Тогда приходилось ночевать не в своей гостинице. Свободное место всегда находилось. Правда, иногда вдруг среди ночи возвращались ребята, которые работали на 35-й площадке, и приходилось освобождать их кровати, и в номерах Лёши или Софы /…/ мы спали по двое.

   Дружил я со многими ленинградцами. В первую очередь это Марк /…/ Обычно наши встречи чаще происходили в Москве или Ленинграде, а на полигоне мы почти не сталкивались. Зато с Софой /…/ мы провели немало времени и на полигоне и в Москве. А в Ленинграде мы встречались и тогда, когда и я, и она ушли из «ящиков» и она работала вместе с Лёшей в Агрофизическом институте.

   С Люсей /…/ и Валей /…/ мы часто вместе проводили досуг. Они приходили ко мне в гостиницу иногда со своими друзьями из местных офицеров. Их приятели были весьма приятными и интеллигентными молодыми людьми. Хорошо помню только одного – он был местный военный врач, и называли мы его доктор /…/

 

   Летом мы вместе ездили на берег /…/ и валялись на пляже.  В самую сильную жару мы работали с 8 утра до 12-ти, а потом часов до 5-ти был большой обеденный перерыв, который мы проводили на пляже или в гостинице, развешивая всюду мокрые простыни, чтобы хоть как-то спасаться от жары. А потом мы работали часов до 9-ти вечера. Часто и выходные дни мы проводили на пляже.

   Люся /…/ была скромной /…/ девушкой с мелкими чертами лица, в очках, и очень спокойная и невозмутимая.  Впервые, когда я был с ней на пляже, она меня очень напугала. Она влезла в воду, а мы на берегу играли в преферанс. Примерно через полчаса я заметил, что её нет на берегу, но нет и в воде. Я спросил ребят, где Люся, а они спокойно мне сказали, что, вероятно, она плавает. Но её нигде не было видно. Я забеспокоился, но ребята спокойно заявляли: «Никуда не денется. Приплывёт». Действительно, часа через два Люся появилась из воды. После я узнал, что она чуть ли не чемпион Ленинграда по заплывам на дальние дистанции.

 

   А зимой мы иногда вместе ходили в кино, благо кинотеатр был недалеко от наших гостиниц. Фильмы там шли старые и плохие. Почему-то было много индийских и китайских фильмов. На эти фильмы водили и солдат отделениями и взводами во главе со старшинами. В память врезался один эпизод, связанный с кино и характеризующий то время. Нас с Валей и Люсей зимой солдат, стоящий на контроле, не пустил в кино только потому, что мои спутницы ... были в брюках. Тогда женщинам ходить в брюках считалось неприличным. И это при том, что зимы /…/ были весьма суровые. Температура опускалась до –25-30 градусом и, как правило, при ветре порядка 20 метров в секунду. Ветры там были постоянные и настолько сильные, что идти против ветра было трудно. Зимой в степи, на пути от 4-й площадки до 40-й, натягивали на колышках канат, за который можно было держаться, если идёшь против ветра.

 

   Мы одно время с Валей и Люсей вместе были в одном «колхозе». «Колхозами» мы называли объединение командировочных - как москвичей, так и ленинградцев, - для организации питания и быта. В каждом колхозе собирались с участников деньги, закупались продукты, и одна из девочек нашей или ленинградской группы по очереди освобождалась от работы и готовила на всех еду, и мы совместно обедали и ужинали. Это было много лучше, чем ходить в столовую, которая была в городке. Там еда была однообразной и очень невкусной. Время от времени мы обращались к начальству с просьбой дать нам для закупки продуктов самолёт ЛИ-2, который был у нашего предприятия. Это был маленький самолёт, человек на шесть пассажиров, которые размещались в маленьком салоне со скамейками по бортам. Мы командировали нескольких расчётчиц, и они летели в один из /…/ городов. /…/ Там они закупали на рынке свежие продукты и забивали ими мой холодильник.

   Холодильник был моей начальственной привилегией и несчастьем. Я жил в одноместном номере с холодильником. Точнее, это был стандартный двухместный номер, из которого вынесли вторую кровать и поставили письменный стол, большой холодильник ЗИЛ и громадный ящик лампового радиоприемника «Мир» - последнее достижение отечественной бытовой радиотехники. Поэтому меня часто беспокоили мои соседи по гостинице с просьбами положить что-нибудь в холодильник. Меня это мало трогало, кроме тех случаев, когда на выходные дни мы выезжали в домики для начальства и там устраивались очень успешные рыбалки. Потом мой холодильник набивали привезённой рыбой, а я терпеть не могу рыбного запаха.

   Так как командировки были продолжительными (как правило, на 3 месяца) и частыми, приходилось думать о том, чтобы максимально благоустроить свой быт. Я договорился с администраторами гостиницы, и рыбу мы стали хранить в холодильнике администраторов на 1-м этаже. На выигранные в преферанс деньги я купил настольную лампу, бра для чтения в постели и удобные пепельницы вместо ранее использовавшихся консервных банок. В результате моя комната в гостинице приобрела некоторый уют.

 

   Жизнь наша на полигоне, конечно, не ограничивалась пребыванием на работе и в гостинице. Нас часто приглашали в гости те наши сотрудницы, которые были замужем за офицерами и жили в городке во вполне благоустроенных квартирах. Чаще всего мы бывали у Люси - расчётчицы из группы САЗО, которой командовал Лёша. Там нередко собирались весёлые компании, но эту сторону нашего быта я описывать не буду /…/

   В самом начале моего и Лёшиного пребывания на полигоне, мы были в гостях у Вали, Лёшиной расчётчицы, и в это время по местной радиотрансляции передали предупреждение, что надвигается пыльная буря. Лёша, услышав такое, тут же высказал желание выйти на балкон и посмотреть на доселе невиданное явление природы. Я решил составить ему компанию. Хозяйка дома не возражала, но предупредила нас, что до окончания бури нас в квартиру с балкона не пустит. Мы согласились. Ветер усиливался. Потемнело из-за поднявшихся в воздух закрученных столбов пыли и песка. Мы смело стояли на балконе второго или третьего этажа - точно уже не помню. Нас стегали песчаные струи, но мы мужественно стояли. Потом кроме песка нас начали стегать поднятые в воздух мелкие камешки. Когда эти камешки стали покрупнее, мы легли на пол балкона и даже накрыли головы лежащим там грязным половичком. К счастью, буря продолжалась недолго. Я думаю, не более двадцати минут.

   В дальнейшем я старался во время пыльной бури из дома не выходить. Лишь дважды я попал в неё на улице. Один раз - по дороге на 35-ю площадку. Тогда мы с шофёром пережидали её лёжа под газиком и завернувшись в куски брезента, которые он на этот случай держал под сидением. Второй раз пыльная буря застала меня в воде. Я улетал в Москву и приехал в гостиницу /…/ для оформления документов. Была жара градусов в 30. Решив искупаться, я полез в озеро, и когда был примерно метрах в 10 от берега, купающиеся ребята закричали, что идёт буря. Все выскочили из воды и побежали к стоящей на берегу гостинице. По поверхности воды двигался вертящийся столб из воды и песка. В гостиницу я прибежал весь облепленный грязью. Когда буря улеглась, все опять побежали к воде отмываться. Вода была тёплой, но вылезать из неё было неприятно. За время бури, за какие-нибудь полчаса, температура упала градусов на 20. Через час-полтора мне надо было ехать на аэродром. Газик мой был открытым. Только на зиму на него надевали брезентовый кузов. Чтобы доехать до аэродрома, мне пришлось взять лётную куртку, которые были на складе /…/ Так быстро и неожиданно вместе с пыльной бурей пришла осень.

   Тридцать пятая площадка. Это основная площадка, на которой находилось большинство командированных сотрудников нашего предприятия. Там на самом деле шла основная работа, там и поблизости была вся техника, которую надо было монтировать и обслуживать. Возглавлял всю работу от нашего предприятия главный конструктор РЛС /…/ или его заместитель /…/. Один из них всегда был на этой площадке

   При каждом пуске руководитель группы анализа ошибок должен был находиться на этой площадке. Иногда и в период подготовки пуска /…/ вызывал к себе по телефону, и приходилось срочно ехать к нему. Площадка эта располагалась в 100 с лишним километрах от сороковой. Бетонированная дорога была отличного качества и всегда свободной. Редко-редко попадалась встречная или попутная машина.

   Но однажды я провёл на этой дороге целый день. Утром, как только я пришёл на работу, меня по телефону вызвал на 35-ю площадку главный конструктор, я тут же сел в машину и отправился в путь. Когда мы проехали только часть пути, шофёр заметил впереди на дороге скопление машин и объяснил мне, что это на стартовую площадку везут ракету.  А перевозка ракет – это был целый ритуал. Впереди следовал газик с офицером и красным флажком, Затем по правой стороне бетонки следовала ракета, которую тащил тягач, а по левой стороне двигались сопровождающие её несколько газиков, и замыкал эту колонну газик с офицером и тоже с красным флажком. Обгонять эту процессию было строжайше запрещено, а двигалась она со скоростью не более, чем 5-10 километров в час. Поэтому шофёры предпочитали съехать с бетонки в степь, отъехать подальше и где-то на пределах видимости обгонять эту процессию. Так мы и сделали. Удовольствие мчаться на большой скорости по каменистой пустыне - ниже среднего. Вся поверхность покрыта мелкими и крупными камнями, в которые превращается от солнца и ветра гранитная плита, которая представляла в тех местах землю. Пока мы обгоняли эту процессию, из нас вытрясло всю душу, и поэтому было очень приятно вновь вернуться на бетонку и припуститься с ещё большей скоростью. Но нам крупно не повезло.  Мы вдруг увидели впереди газик с офицером, который размахивал красным флажком, приказывая остановиться. /…/ Несмотря на все мои просьбы и объяснения он приказал шоферу съехать на обочину, пропустить всю процессию и следовать за арьергардным газиком. На 35-ю площадку мы приехали поздним вечером, когда не только рабочий день кончился, но и столовая закрылась. И пришлось мне голодным идти в гостиницу /…/ В гостинице я встретил одну из наших сотрудниц, у которой была знакомая продавщица солдатской продовольственной палатки. Она разыскала эту свою знакомую, попросила её открыть  палатку и принесла мне и моему шофёру по банке сгущённого молока и по паре пачек печенья. С тех пор на протяжении ряда лет у меня было отвращение к сгущённому молоку.

 

   Быт и работа на 35-й площадке резко отличались от быта и работы на 40-й. Собственно работы там никакой не было. Это были либо просто разговоры с начальством, либо участие в пусках, при которых непременно надо было находиться на площадке, но делать всё равно ничего от меня не требовалось. Я там чувствовал себя экскурсантом. Посмотреть было что, и не только во время пусков /…/

   Наверное, надо пояснить, в чём заключались пуски. С аэродрома, который был примерно в 100 километрах от 35-й площадки, поднимался в воздух самолёт-мишень. Это был уже устаревший бомбардировщик /…/, на котором была установлена аппаратура для управления им по радио. Одновременно с параллельной полосы взлетал истребитель, пилот которого управлял мишенью по радио. Истребитель выводил мишень на нужный курс, включал на мишени автопилот, а сам уходил от мишени подальше. Наша РЛС постоянно определяла координаты мишени и передавала их на пусковую позицию, с которой в нужный момент запускалась ракета и направлялась в сторону самолета. Пусковая позиция тоже была сравнительно недалеко от 35-й площадки. Я на ней никогда не был и о нашей ракете имею смутное представление /…/ Много лет спустя фотографию нашей ракеты мне дал /.../  Эту фотографию он скачал из Интернета. Когда самолёт попадал в зону действия головки самонаведения ракеты, она начинала преследовать его и должна была сбить. Увы, это получалось не всегда. Мы всё это наблюдали с земли, стоя рядом со зданием РТВЦ.

   Впрочем, описывать предпусковую атмосферу и сами пуски я не буду. Это прекрасно сделал Лёша /…/ Хочу только добавить к описанному им эпизоду падения ракеты, при котором я тоже присутствовал, что однажды был свидетелем страшного случая, когда из-за какой-то ошибки ракета захватила в качестве цели не мишень, а истребитель, который не успел уйти достаточно далеко. К счастью, трагедии не произошло, потому что пилот оказался очень опытным и стал выделывать такие фигуры высшего пилотажа, что преследующая его ракета от резких изменений курса сломала свои рули. В результате парень спасся и даже получил Героя. /…/

   Быт же на этой площадке был очень серым. Гостиницы были только с многоместными комнатами, больше напоминающие казарму. Столовая была с длинными столами и лавками, больше напоминающая солдатскую. Правда, я в ней почти не бывал. Дело в том, что по просьбе одного важного военного начальника по быту я одну из своих девиц–расчётчиц направил в его распоряжение для временной работы официанткой в генеральской столовой и при этом сам получил право обслуживаться в ней. Девице эта работа так понравилась, что она сделала её своей профессией.  Однажды, много лет спустя,  мы с Мишей были в ресторане «Ленинградский». И вдруг официантка,  которая нас обслуживала,  напомнила нам, что некогда была нашей расчётчицей.

 

   Закончив дела на 35-й площадке, я всегда стремился поскорее вернуться на сороковую, где я устроился вполне комфортно. Комфорт этот был относительным. Отрыв от семьи и друзей, очень трудные климатические условия и зимой и летом, изоляция от цивилизации и, как правило, очень напряжённая работа сказывались. К концу трёхмесячного пребывания на полигоне очень хотелось в Москву. Последние дни перед отлётом были самыми трудными, а возвращение домой - праздником. Но вот парадокс. После некоторого пребывания в Москве возникало странное чувство, что тебе чего-то не хватает,  и в следующую командировку я отправлялся не без удовольствия.

   Чувства  командированного очень ярко выразил Саша /…/ в песне, которую любили и часто пели на полигоне. Она пелась на мотив популярной тогда песни зарубежных корреспондентов («Шеф нам отдал приказ лететь в Кейптаун …»). Приведу хотя бы те её фрагменты, которые я помню.

 

Занесла нас судьба на край планеты,

Уронила с крыла на юге где-то.

Теперь вся наша жизнь течёт в пыли, в тумане.

Прозябаем в степи, в /…/

Бьются наши сердца как в мышеловке,

Но не видно конца командировке.

И день и ночь грызёт тоска от жизни серой.

Ох, и злая ж судьба у инженера.

Я приехал сюда забить монету,

Но проходят года – монеты нету.

Я пропил всё, журчит арак в моём стакане.

Что же делать ещё в /…/?

Но придёт этот час – я это знаю –

И настанет для нас пора иная.

От счастья пьян, я подойду к аэроплану,

Помашу я рукой /…/

 

 

   Последняя строка пелась и в другой редакции: «Помашу я рукой Вите /…/», который просидел на полигоне больше чем кто-либо из наших сотрудников. Витя был личностью легендарной. Он был громадного роста и очень полный. В своё время он занимался тяжёлой атлетикой, а когда бросил, начал быстро полнеть. Он был исключительно добродушным и добрым человеком, хорошим и надёжным товарищем. Все окружающие его очень любили /…/ (Но после одного неприятного случая Витю уволили. – Э.Б.)

   Несколько месяцев спустя я встретил Витю на улице, и он рассказал мне, что устроился на работу в тот самый п/я, где работал /…/ А спустя ещё какое-то немалое время,  когда я уже работал в СКБ1, а Наташа работала в ПТУ при заводе им. Орджоникидзе, она рассказывала мне, что в ПТУ работает математик, которого ребята зовут «человек-гора».Спустя ещё какое-то время Наташа привлекла меня к преподаванию астрономии в этом же ПТУ, и я встретился с этим математиком. Это была очень тёплая встреча. Человек-гора оказался Витей /…/

 

   Самыми трудными по количеству командировок для меня были 1962-й и 1963-й годы. В эти годы я проводил на /…/ больше половины всего времени. Например, в 1962-м я был на полигоне в марте, затем - с конца апреля и весь май, июнь и июль. Август мы с Наташей провели на даче у Лёши Смысловского в Солнечной. Это было замечательное время. Там собирались приятные и весёлые компании. Приезжали Лёшины  и мои друзья - Софа, Марк с женой, Оскар. Слушали на магнитофоне Анюткиной подруги Инги Ландер песенки Окуджавы и сами записывали пародийные «спектакли» и «радиопередачи». А в сентябре я опять улетел на полигон и вернулся только 5-го декабря.

   С этого времени мы с Наташей стали жить вместе сначала в Гнездниковском, а с октября 64-го - на Преображенке.

   В 1963-м году у меня было не менее 3-х командировок. Летом, между командировками, мы провели с Наташей отпуск в Крыму. Мы поехали в Севастополь к Жене Рубцову, который в это время служил там на подводной лодке. Нам в этой поездке составили компанию Таня Альперович и Серёжа Черепов. И только начиная с 64-го года я стал ездить реже и на более короткие сроки, и не только в /…/, но и в /…/

   Вскоре характер моей работы не только в командировках, но и в Москве, резко изменился.

«Программа» и программирование. Наше предприятие получило новый, очень крупный заказ, и к выполнению его был привлечён Миша /.../ В связи с этим заказом институт подвергся сильным изменениям. Было создано новое отделение в институте для выполнения этого заказа. Во главе отделения стал руководитель нового заказа с названием «Программа» довольно молодой /…/ человек /…/ Появился новый главный инженер. Сменился и директор предприятия /…/ Мишу назначили начальником лаборатории в /…/ отделе этого отделения. Отдел возглавлял /…/ По сравнению с прежним начальником отдела /…/ - личность настолько неяркая и неинтересная, что в моей памяти не осталось ничего: ни образа, ни даже имени и отчества. Миша уговорил меня перейти с ним в этот отдел, и я поддался на его уговоры. Атмосфера в новом отделе была совсем не такая тёплая и дружественная, какая была /…/

   Наша лаборатория, в которой поначалу были только Миша, я и Люда /…/, стала очень быстро расти. В ней появились новые сотрудники. Некоторые из них были переведены из других лабораторий /…/ отдела. Это, например,  Дима /…/ и Оксана /…/ Дима в то время был уже кандидатом наук. Оказалось, что он хороший знакомый моей тётки Галины Васильевны и Юрия Александровича. Раньше я встречал Диму у них. Тётка всегда считала его очень интересным и  интеллигентным человеком. Он всегда мог поддержать разговор на любую тему и рассказать что-нибудь интересное

/…/   Несколько человек мы с Мишей приняли на работу сами. Среди них были инженеры Саша /…/ и Валя /…/ С Валей я работал и позже, в ЭТХИМе. Она работала всегда очень добросовестно и очень переживала, когда ей что-нибудь не удавалось.

   Среди техников помню Валю /…/ Она была очень активным человеком и много занималась общественными делами. Летом она работала старшей вожатой в пионерлагере нашего предприятия в /…/ В этот лагерь я устроил Ольгу, и там Ольга познакомилась и подружилась с Лидой Любохонской, которая и по сию пору осталась другом нашей семьи. Ольга познакомила её со своей ближайшей подругой Никой Скворцовой. С тех пор Никуся и Лида – ближайшие подруги.

   В качестве техников были приняты в нашу лабораторию Илюша /…/ и Саша /…/, с которыми мне пришлось позже работать в ЭТХИМе.

 

   Так сложилось, что я новым заказом, «Программой», практически не занимался. Миша решил, что тот опыт, который мы приобрели у /…/, работая над заказом «Даль», следует воплотить в серию статей. Подготовкой этих статей я вначале и занимался. Статьи эти были опубликованы в журналах «Вопросы радиоэлектроники» и «Специальная радиоэлектроника».

   Когда этот этап работы закончился и мне пришлось заниматься собственно математикой в рамках нового заказа, я понял, что это не моя стихия. Работа стала меня тяготить. Мне было трудно и неинтересно. Гораздо большее удовольствие я получал от частных уроков с учениками, которых я готовил к поступлению в институты. В этот же период я подрабатывал на курсах подготовки в Бауманский институт, преподавая там физику. В те времена разрешение на совместительство давали крайне неохотно, но почему-то мне его дали, а когда на следующий год мне надо было его возобновлять, мне моё начальство предложило работать на таких же курсах, но в филиале Энергетического института. Меня это вполне устраивало, тем более, что курсы размещались в соседнем с институтом доме. В отличие от основной работы это была работа для души.

 

   Положение изменилось с приходом в лабораторию новых кадров. К нам пришли два новых инженера /…/ Первый оказался личностью серой, а вот Игорь /…/, несмотря на свой очень скромный вид и тихий нрав, оказался человеком очень интересным и способным. Он тащил всю основную работу по «Программе», и Миша был им очень доволен. Я к этим работам имел малое отношение. Для меня было важно другое. В этот период Игорь /…/, который был слегка знаком с программированием, провёл серию занятий по программированию для сотрудников нашей лаборатории. Это были ознакомительные лекции. Он рассказывал нам о системе команд электронно-вычислительных машин «Урал-2» и «Урал-4». Именно эти машины сравнительно недавно установили в нашем институте. В то время практически не использовались (по крайней мере, в нашей стране) языки программирования, и программировали задачи непосредственно в машинных кодах. Никаких систем программирования ещё не существовало и, соответственно, не было специальных средств отладки программ. Поэтому локализация и устранение ошибок в написанной программе больше походило на работу детектива, чем на современный процесс отладки.

   В машинах «Урал» ещё не использовались в качестве первичного носителя информации ни перфокарты, ни бумажные перфоленты. И программа и данные набивались с помощью перфораторов на засвеченной обычной 35-миллиметровой киноплёнке. Затем эта киноплёнка наматывалась на согнутую в локте руку как бельевая верёвка. Свободные концы склеивались ацетоном, и полученный моток устанавливался на вводное устройство, которое располагалось рядом с пультом управления, было очень большим и состояло из расположенных по окружности латунных крюков. Небольшой участок пленки заправлялся в считывающее и протягивающее устройство; с громадного пульта, похожего на клавиатуру рояля или органа, вводилась команда на ввод, и моток плёнки начинал вращаться с бешеной скоростью. С другой стороны пульта располагалось второе вводное устройство, на которое ставилась такая же плёнка со стандартными программами, такими как умножение, деление и простейшие математические функции. Получить время для работы на машине было непросто. Надо было заранее записываться на машинное время, и давали это время очень понемногу. Легче было получить время ночью, что я нередко и делал. Кроме того, мы арендовали машинное время в какой-то организации в районе Павелецкого вокзала, и я ездил считать и туда.

   В это время Миша поручил мне решать задачу об оптимальном расположении группы РЛС, и я сразу понял, что эту задачу легко смоделировать на машине, чем я и начал заниматься. С этого началось моё увлечение программированием.

 

   А вот «Программой» я почти и не занимался. Судьба этого заказа оказалась печальной. После нескольких лет работы над этим заказом и колоссальных затрат на эти работы заказ был закрыт. Немалую роль в закрытии этого заказа сыграл Миша. Он давно начал критиковать  направление работ по этому заказу. Я думаю, что эта критика не улучшила взаимоотношений Миши со многими лицами из руководства института. Эти отношения итак были отнюдь не простыми.

   Не улучшила их и история с членкором АН /…/, который работал в нашем институте и считался «отцом советской радиолокации». В работах его аспиранта Миша нашёл ошибки, которые свели на нет смысл этой работы. /…/ Мише этого не простили. В своё время Миша на учёном совете института делал доклад по своим работам по одному направлению (а этих работ было более 70) на соискание степени кандидата honoris causa, т.е. без защиты диссертации, по совокупности работ. Все выступавшие отмечали большую ценность этих работ. Никакой критики их не было. Все говорили, что уровень этих работ значительно превышает требования к кандидатской диссертации.  Однако учёный совет, который был под большим влиянием (членкора) /…/, отказал в присвоении кандидатской степени и предложил Мише писать по этим работам докторскую диссертацию. Миша был справедливо обижен таким решением учёного совета и конечно не стал заниматься ни кандидатской, ни докторской диссертацией.

 

   После закрытия «Программы» институт, который к этому времени вместо номера /…/ получил красивое имя ЯРТИ (Яузский Радио-технический Институт), начал рассыпаться. /…/ уволился и со всем своим ближайшим окружением перешёл в п/я /…/ К нему стали переходить многие сотрудники института. Меня все эти изменения мало трогали, потому что я был очень увлечён работой на ЭВМ. К этому времени я уже бойко писал программы в кодах машины «Урал», решил несколько полезных задач численными методами и начал подумывать о моделировании работы РЛС. В командировки я в это время почти не ездил. Лишь пару-тройку раз был в /…/, где я опять совершенно неожиданно встретился с Лёшей /…/

В зеркале.

   Длительные командировки меня теперь совершенно не устраивали. Мы с Наташей переехали на Преображенку, родилась Ленка, и мне совсем не хотелось подолгу быть вне дома. В это время мне однажды позвонил мой друг Толя Шипов и сказал, что со мной хотел бы поговорить его отец, Эммануил Иванович. Эммануил Иванович предложил мне работу в конструкторском бюро ЭТХИМ, в котором он был начальником. Конструкторское бюро приобрело электронно-вычислительную машину  «МИР» для того, чтобы перевести на неё многочисленные инженерные и конструкторские расчёты, которые делались в отделах КБ на логарифмических линейках.

   Я начал обдумывать его предложение. В нём было много привлекательного. Во-первых, это была работа, связанная с программированием, которым я очень увлёкся. Во-вторых, ЭВМ была бы в полном моём распоряжении. Получение машинного времени от кого-то по крохам - это не самое приятное дело.  И, наконец, в-третьих (и это было, возможно, самое главное), я уходил от работы инженера-математика, которая была мне трудна и явно не по душе. Но как только я рассказал Мише о полученном предложении, он сразу сделал попытку уговорить меня остаться. Мне было обещано в перспективе назначение на должность начальника организуемой лаборатории, в функции которой входили бы работы по испытаниям. Нечто вроде нашей группы анализа ошибок. Это была бы для меня интересная работа, но связанная опять с длительными командировками. Нечто подобное предложил мне и /…/, пригласивший меня на беседу. Взвесив все за и против, я от этих предложений отказался и в декабре 1967-го года пошёл на переговоры с Шиповым. 

 НАЧАЛО                                      ГЛАВА 2.1 >