БЛИЗКИЕ

 

  Предки

 

  Мама. Моя мама родилась в 1896-м году в г. Уфе, где дед в это время работал следователем. Мама часто в шутку говорила, что она родилась в Уфе проездом, потому что в Москву её привезли ещё грудным ребенком. Мама была младшей в семье. Её сестра Галя была старше её на полтора года, а брат Миша на - 6-7 лет. Сёстры были неразлучны, и дружба их сохранилась до конца жизни. Воспитывались и учились они всегда вместе. Вначале у них была гувернантка француженка, но, видимо, недолго. Потом её сменила англичанка, и в детстве уже девочки неплохо говорили по-английски. Однако в семье был принят русский язык. В раннем детстве им пришлось поездить по разным городам, в которых дед работал прокурором, но уже к моменту поступления в гимназию они вернулись в Москву. Жили они на Спиридоновке, где в доме Бойцова дед снимал квартиру. Это примерно напротив особняка Морозова, в котором теперь находится приёмная МИД.

   В гимназию - частную гимназию Дюлу на Никитском бульваре - сёстры поступили вместе, в один год. В гимназию они ездили на роликах, подаренных им мужем их тётки, Свешниковым. В то время это была в Москве редкость.

   Гимназические связи были очень сильны. Большинство маминых однокашниц по гимназии в течение всей жизни были её подругами. Это и Валента Деле, и Маня Кременчугская, и Раиса Шер.

   Мир полон удивительных совпадений. Валента Деле вышла замуж за Колю Егорова, который был одноклассником по реальному училищу и близким другом моего отца. Мать Коли Егорова, француженка Екатерина Ефремовна Шато, была родной сестрой Луизы Ефремовны – бабушки Толи Шипова, который стал моим одноклассником и другом.

   В том же классе гимназии училась и Валя Дворец. Она была дочерью директора императорских театров Дворец-Дворецкого. В своё время отец Вали Дворец подарил девочкам, Гале и Марусе, свою визитную карточку, на которой было написано: «Всегда, постоянно и вечно. В ложу на четыре персоны». И с этой карточкой они могли со своими друзьями ходить в Большой театр.

   В той же гимназии учились сёстры Битт, которые потом до конца маминой жизни жили в соседней квартире в Гнездниковском переулке.

   Лето девочки вместе со своими подругами и друзьями проводили в имении сестры деда тёти Лизы, где занимались верховой ездой, теннисом, крокетом, велосипедными прогулками.

    Мама окончила гимназию с золотой медалью в 1913-м году. Это был год  300-летия дома Романовых, и поэтому её аттестат зрелости украшен портретами всех царей династии.

 

   После окончания девочками гимназии вся семья совершила большую поездку по Европе. Они побывали в Варшаве, Берлине, Гамбурге, Кёльне, Париже, Цюрихе, Вене. Собирались ещё ехать на юг Франции, в Италию и Испанию, но бабушка воспротивилась: соскучилась по России. Эти поездки решили перенести на следующий раз, которого им так и не представилось. На следующий год началась первая мировая война.

   По возвращении в Москву мама, конечно вместе с Галей, поступила в Университет на юридический факультет. Там они проучились чуть больше года, когда мама заболела. У неё был ревматический эндокордит. Врачи рекомендовали маме сменить учебное заведение, и она ушла из Университета и поступила в Строгановское художественно-промышленное училище. Из солидарности с ней перешла в Строгановское училище и Галя. Они дошли до последнего курса, но закончить училище им не удалось. Из-за обострения у мамы ревматизма врачи рекомендовали ей сменить климат, и вся семья уехала в Крым.


   В Крыму они прожили всю Гражданскую войну. Вся семья пережила там весьма трудные времена. Крым всё время переходил из рук в руки. Белые, красные, банды зелёных, французские моряки и зуавы сменяли друг друга. Пришлось пережить многие лишения и голод. В этот период мама освоила сапожное дело. Научилась не только ремонтировать, но и шить обувь, и эти умения использовала не только для нужд семьи и друзей, но и в целях заработка. В Крыму мама начала работать машинисткой в каком-то белогвардейском учреждении. Галя тоже пошла работать секретарём. Машинисткой мама проработала 13 лет  и освоила машинопись настолько хорошо, что участвовала в конкурсах на скорость письма и занимала первые места. Окончила она и курсы механиков по машинкам, и этим тоже подрабатывала.

   В это же время мама познакомилась с Павлом Антоновичем Станкевичем. Он был тогда офицером старой армии (может быть, уже бывшим). Воевал ли он в Гражданскую войну, я не знаю. Знаю лишь, что его расстреливали красные, но он спрыгнул в ров с трупами и ночью вылез оттуда живым, но совершенно седым. В дальнейшем судьба развела их в разные стороны, но потом они встретились много позже, когда у обоих были свои семьи. Однако дружба их продолжалась и в послевоенные годы.

 

   Когда они вернулись в Москву, мне неизвестно, но из маминых рассказов знаю, что при возвращении проезжали через территорию Украины, ещё оккупированную немцами. Из маминых рассказов ясно также, что вернулась вся семья в ту же квартиру в Спиридоновке.  В то время в Москве было неспокойно. В домах организовывались нечто вроде домовых комитетов по охране дома от уголовных элементов. Бывали вечерние дежурства с оружием, которые организовывала живущая в доме молодёжь. Об одном из таких дежурств мама рассказывала интересную историю.

   Тогда в их семье жил приехавший из провинции их знакомый студент училища живописи и ваяния, Юра Завадский. И вот мама, Галя, Юра и живший в доме молодой офицер, стоя в подъезде, услышали где-то на уровне 3-го этажа  в тишине звук передёргиваемого затвора. При малейшем шуме этот звук прекращался, а в тишине слышался вновь. Опытный офицер заявил, что снизу подниматься опасно. Они, оставив внизу кого-то одного с револьвером, поднялись на верхний этаж по чёрной лестнице, разбудили живущих там братьев офицеров, с ними и их оружием вышли на парадную лестницу и увидели, что этажом ниже на площадке лестницы кошка грызёт кости.


  В 1920-м году мама вышла замуж за моего отца. Жизнь их складывалась отнюдь не благополучно. Отец уходил от матери и снова к ней возвращался. Мама хотела иметь ребёнка, но это ей не удавалось. В 1922-м году она взяла ребёнка на воспитание. Его звали Алексеем. Долгое время мама продолжала работать машинисткой, но когда появился Алька, а уж тем более, когда родился я, она в основном стала заниматься надомной работой на машинке, а также помогала работать бабушке по рисованию учебных пособий. Несколько позже мама стала заниматься изготовлением макетов для разных театров. А вместе со своими приятельницами-художницами, Людой Назаревич или Ниной Угрюмовой, бралась за оформление различных учреждений, детских садов, выставок и т.п.

 

   Мама несомненно была, как бы теперь сказали, неформальным лидером не только в нашей громадной коммунальной квартире , но и во всём доме. Этому было несколько причин. Во-первых, у неё были золотые руки. Она умела делать всё. Она могла отремонтировать любой бытовой прибор, наклеить обои, переплести книгу, починить мебель, пилить и колоть дрова, сделать электропроводку, из подручного материала сделать абажур или люстру, чинить обувь, шить. Во-вторых, она не умела отказать кому бы то ни было ни в какой просьбе. Кто бы к ней ни обратился, как бы ни была занята, она находила время и делала всё , о чём её просили. Авторитет её был огромен. К ней приходили посоветоваться по вопросам воспитания детей, медицинским, юридическим, поделиться своими невзгодами или просто поболтать, покурить и попить кофейку.

 

   После моей первой женитьбы и рождения Ольги мама полностью взяла на себя все заботы по её воспитанию, а зарабатывание денег стало моим делом.

    Летом мы снимали дачу, на которой мама с Ольгой проводили всё лето, а я приезжал по вечерам, потому что днём в Москве зарабатывал деньги частными уроками, готовил абитуриентов к поступлению в вузы.  Дачу мы снимали в Салтыковке. Это был отдельный маленький летний домик из двух комнат с терраской. Этот домик мы снимали пополам с кем-нибудь. Несколько лет моей соседкой была Анечка Денисова, бывшая студентка пединститута, с которой нас познакомил Сергей Васильевич Левов, друг моего отца. В другие годы нашими соседями были Толя Шипов с семьёй и мои тётки - тётя Тамара или тётя Галя Карчагина с мужьями.

   Если вначале я ещё мог помогать маме в домашних делах, то начиная с 1962-го года, когда я, работая в почтовом ящике, стал многие месяцы подряд проводить в командировках, все домашние дела легли на маму. Зато несколько улучшилось наше материальное положение, вплоть до того, что я смог купить телевизор. Мама телевизор очень полюбила и радовалась, что теперь она в курсе всех событий, и даже стала очень активной спортивной болельщицей. Это меня удивляло, потому что мне это совсем не свойственно.

   В конце 1964-го года мы с Наташей переехали на Преображенку, в квартиру её родителей. И вот что удивительно. Мои друзья и в моё отсутствие продолжали приходить к маме. Приходили к маме Яша Нехлин, Никита Бескин. Заходила Люся Люстернак с совсем ещё маленьким Мариком. Забегали попить кофейку и мои друзья-эсперантисты Лёва Вульфович и работавший в Ленкоме эсперантист Николай Николаевич Рытьков.

 

   В эти годы мама начала болеть. У неё был тромбофлебит, и ей стало трудно ходить. Она перенесла тяжёлое воспаление лёгких. Потом она сломала руку и долго ходила в гипсе.

   В июне 1968 года у неё произошёл инсульт, и 13 июня мама, не приходя в сознание, умерла. 

   Отец.  Отец мой ухитрился родиться в один день, месяц и даже год с Пушкиным, но в разные века, т.е. 6 июня 1899-го года. Он был первым ребёнком. Сестра Галя была моложе его на пять лет, а брат Юра был рекордно поздним ребёнком и был моложе отца лет на 20. В детстве отец очень много болел. У него был костный туберкулёз, и ему делали несколько операций – вырезали ребро и фалангу одного из пальцев. Он был любимым и избалованным ребёнком в семье.

   В детстве он был очень тихим и книжным ребёнком. Этому способствовало то, что в доме была очень богатая библиотека. Его отец, а мой дед Василий Дмитриевич Карчагин, сам был книжным человеком и всю жизнь собирал книги. Остатки его библиотеки дошли и до меня. В нашей громадной квартире во всех коридорах были настроены полати, на которых хранились книги - огромное множество книг. Эти полати опустели только к концу войны. Ими топили печки – буржуйки все соседи нашей коммунальной квартиры.

   Мать отца, Чернецкая Антонина Петровна, была балериной, а впоследствии держала школу танцев, в которой и преподавала вместе с дочерью.

   Отец окончил реальное училище и поступил в Московское Высшее Техническое Училище, из которого через год или два был изгнан в связи с двумя обстоятельствами – происшедшей революцией и своим дворянским происхождением. Какое-то время он работал учителем несмотря на отсутствие высшего образования. Это была пора кампаний по ликвидации безграмотности, учителей не хватало, и на эту работу он был чуть ли не мобилизован. Но вскоре он изучил бухгалтерию, и она стала его профессией на всю жизнь.

   Подозреваю, что начал он работать бухгалтером в издательстве «Земля и фабрика», одним из руководителей которого тогда был его отец. А позднее он был главным бухгалтером  Первого дома Реввоенсовета (так тогда называлось министерство обороны).

   Хотя инженерная судьба отца не состоялась, страсть к технике как хобби осталась у отца на всю его жизнь. Он вечно что-то мастерил из самых простых и доступных материалов. В доме у нас было бесчисленное количество сначала детекторных, а потом и ламповых самодельных радиоприёмников. Он сам оборудовал фотолабораторию в стенном шкафу в передней нашей квартиры. Увеличитель был сделан с использованием старого фотоаппарата «Турист». Он был из экономии места смонтирован на стене. Был самодельный таймер для управления экспозицией при печати. На работе отец использовал любые средства автоматизации вычислений задолго до того, как они стали широко применяться. Причем всю технику он ремонтировал сам.

 

   В 1920-м году он женился на моей маме, но семейная жизнь у них не заладилась. Вокруг него всегда было много друзей и приятелей. Он любил весёлую жизнь, любил выпить, пользовался успехом у женщин и не привык в чём-либо себе отказывать. Это кончилось тем, что при очередной ревизии у него были обнаружены финансовые нарушения, отца судили и он получил пять лет.

   Начало этого срока он отбывал под Москвой, в Крюкове, в лагере при кирпичном заводе. Там он работал бухгалтером, жил в отдельной маленькой комнатке и пользовался относительной свободой. Мы с мамой приезжали к нему, он проводил с нами весь день, водил меня по цехам завода и показывал весь процесс производства кирпичей. В своей комнатке демонстрировал самодельные технические приспособления вроде хитрых календарей или громкоговорителя, сделанного из наушника и стеклянного стакана. А вечером он провожал даже нас на электричку.  Но с началом войны его перевели на Дальний восток, где он работал бухгалтером в «Дальстрое». Срок его окончился в разгар войны, и уехать из Владивостока он смог только в начале пятидесятых годов.

   В Москве он прожил с нами недолго - год или два. В это время он начал пить. Из-за какого-то дела был снова судим, получил год и был отправлен в г. Джезказган, где работал главным бухгалтером на огромном медеплавильном комбинате. По окончании срока он остался жить в Джезказгане. Мне удалось однажды навестить его в Джезказгане. Я в то время был на полигоне /.../ Мой начальник /…/ отпустил меня на 3 дня на свой страх и риск. Я уехал к отцу, не сдавая пропуск и не имея никаких документов на руках. После этого он лишь один раз приезжал в отпуск в Москву, провёл в Москве около месяца, но мама восстановить отношения с ним не захотела.

   Многие друзья моего отца стали друзьями и моей мамы и моими. В первую очередь это Николай Николаевич Сухов  и его сыновья Лёша и Коля, которые некогда были моими учениками. Колю я готовил к поступлению в Мединститут, а Лёшу - в МГУ. Он стал геологом. Очень мы дружили и с семьей Сергея Левова (по прозвищу Джапс, потому, что он походил на японца). Это друг отца по реальному училищу. Он был акушером-гинекологом и  главврачом Родильного дома им. Грауэрмана. 

   Отец умер в городе Джезказгане весной 1968-го года, в один год с мамой.

    Дед Валентин Михайлович Шаланин. Дед Валентин Михайлович Шаланин - это отец моей мамы. Семья деда была достаточно богатой, владела недвижимостью в Переславле. Родился дед в 1870-м году. Окончил Демидовский лицей в Ярославле (это был лицей правоведения), а затем - юридический факультет Московского Университета.

   Отец деда (мой прадед) имел в городе типографию и какие-то ещё предприятия. О матери деда я ничего не знаю, кроме того, что она была полькой. Мама моя рассказывала, что их семье принадлежала какая-то земля в Варшаве, под костёлом. Возможно, что она была унаследована от матери деда.


   В молодости дед работал следователем в разных городах России, в частности, в Уфе, где родилась моя мама. Дед долгое время был прокурором в ряде городов. Точно знаю, что был он прокурором Ельца, потом Владимира, а ещё позже - товарищем прокурора Москвы.

 

   Моя мама хорошо помнила Владимирский период их жизни. Семья жила в большом двухэтажном доме, где на втором этаже было тринадцать комнат, в которых все и располагались, а помещения первого этажа использовались для размещения гостей и в качестве служебных. У деда был служебный выезд с кучером и двумя лакеями. Дом охранялся солдатами. Это обстоятельство позволило деду в период еврейских погромов во Владимире разместить в своём доме немало еврейских семей.

   Где-то, вероятно, после 1905-го года против деда велась шумная газетная кампания, в ходе которой его обвиняли в недопустимом либерализме. Ему припомнили то, что когда Бауман, сидя в тюрьме, объявил голодовку, дед навещал его в камере, уговаривал отказаться от голодовки и при этом беседовал с ним подолгу и угощал папиросами. Результатом этой кампании было изгнание деда из прокуратуры. Это решение красиво называлось «причислить к министерству». Вероятно, деда должны были назначить на какой-то другой пост. Дед хранил вырезки из газет, связанные с этим делом, до самой смерти. Они были вклеены в большой альбом. Я их читал в Кашине. Где они теперь, я не знаю. Может быть, их хранил его сын – дядя Миша.

 

   Возвращаться на государственную службу дед не захотел и решил заниматься частной адвокатской практикой. При этом он лишился всех государственных привилегий, но разбогател за счёт того , что был очень популярным адвокатом. Он снимал хорошую квартиру на Спиридоновке. По-видимому, газетная кампания сделала ему рекламу. Среди его клиентов были: дрессировщики Дуровы, которых обвиняли в антиправительственных выступлениях; последний (для того времени) святой Православной церкви Иоанн Крондштатский, которого обвиняли в использовании гипноза без медицинского диплома; также в числе клиентов был бакинский нефтяник-миллионер Зейнал бек Селимханов, с которым дед дружил до конца жизни. Они были близкими друзьями, разговаривали на ты, и Зейнал непонятно по какой причине звал деда «Куся».

 

   Вёл дед и дела фальшивомонетчиков, которые слушались почему-то в Ницце. У меня до сих пор хранится штопор новой для того времени конструкции, который дед привёз из Франции. Бывал он по делам и в Швейцарии. Оттуда он привёз подаренные ему часовой фирмой карманные часы, корпус которых целиком был сделан из светлого перламутра, циферблат был тёмно-синим с золотыми стрелками и римскими цифрами. Я не знаю, как их можно было разобрать. Однако они шли безукоризненно. После смерти деда мы обменяли их в Кашине на мешочек зёрен ржи и пару стаканов соли. Рожь эту мы мололи в кофейной мельнице и варили кашу.

 

   Дед был исключительно интересным собеседником. Весёлый и остроумный, он мгновенно делался центром любой компании. Он придумывал разные розыгрыши, мог рассказать не совсем приличный анекдот, остро, но всегда доброжелательно, над кем-нибудь подшутить.

   Известен был такой эпизод. Дед со своим другом Зейналом бывал в имении своей сестры Лизы, и однажды за столом, когда была подана клубника, Зейнал, который неважно говорил по-русски, спросил деда: «Куся, как мне лучше похвалить эту клубнику?». Дед ему подсказал фразу, и под общий хохот собравшихся Зейнал произнёс: «Елизавета Михайловна! Какая у вас крупная и сочная ягодица».

 

   Дед всегда был душой компании, однако, если посмотреть на его фотографии, то в это трудно поверить. Вид у него строгий и неприступный. Да и в семье он был строгим отцом. Девочки, мама и тётя Галя, не были с ним столь же откровенными как с бабушкой. Они его явно побаивались. Мама рассказывала мне, что когда они жили на даче в Клязьме, по вечерам они ходили на круг. Кругом тогда называли некое развлекательное мероприятие, аналогичное современным танцплощадкам или дискотекам, на которое ходила молодежь из числа дачников. Если дочери задерживались там, то дед выходил им навстречу. Этого они боялись как огня, потому что дома мог последовать неприятный разговор. Чувствуя свою вину, они искали защиты у бабушки, которая по доброте своей всегда была на их стороне.

 

   Дед был очень образованным человеком и прекрасным рассказчиком. Надо признаться, что ему было о чём рассказать. В период нашей жизни в Кашине он очень много рассказывал о судебной системе в предреволюционной России. Он был знаком со многими интересными людьми, особенно из мира права. От него я впервые услышал о таких людях, как Кони и Плевако. Был он знаком со многими членами Временного правительства. Где-то после февраля 17-го года дед получил телеграмму с приглашением занять пост министра юстиции во Временном правительстве. Дед от этого предложения отказался, т.к. считал, что в составе правительства были недостойные люди, работать с которыми он не хотел.

   В то время вся семья жила в Крыму, потому что из-за болезни мамы (врачи находили у неё ревматизм) ей был рекомендован крымский климат. Жили они главным образом в Феодосии. Когда в период Гражданской войны в Крым пришли красные, дед однажды ночью был арестован и уведён в ЧК. Все были уверены, что с ним попрощались навсегда. Какова же была радость всей семьи, когда на следующий день дед вернулся живым и невредимым. Деда спасло то, что начальником местного ЧК оказался бывший рабочий-печатник из типографии в городе Переяславле Залесском, которая принадлежала отцу деда. Этот рабочий хорошо знал всю семью Шаланиных, очень хорошо к ним относился. Он не только немедленно освободил деда, не только привёз его домой, но и выдал ему некий документ, своего рода охранную грамоту, которая в дальнейшем спасала деда от практиковавшихся тогда арестов «классово чуждых элементов».

 

   Я не знаю, где работал дед после революции. До ухода на пенсию он был юрисконсультом в каких-то организациях, а когда стал пенсионером, то всегда вёл все дела мамы и бабушки. Перед войной и бабушка, и мама рисовали различные учебные пособия для детских садов, школ, курсов иностранных языков и многих разных других учебных заведений. Многие работы делались через Кусторг. Эта организация располагалась в Кустарном Музее (потом его стали называть Музеем народного творчества) на улице Станиславского, совсем близко от дома бабушки и дедушки. Дед заключал договора, вёл дела с фининспекцией и брал на себя всю бухгалтерию.

 

   Жили дедушка и бабушка в доме, который выходил на Тверской бульвар, улицу Герцена и улицу Станиславского, в большой коммунальной квартире на первом этаже. Два окна их комнаты выходили на улицу Станиславского. Был у них попугай, которого подарил маме и тёте Гале Валентин Валентинович Свешников, муж сестры деда, когда он вернулся из кругосветного плавания. Этот попугай очень хорошо говорил, и поэтому, когда летом клетку ставили на подоконник окна, на улице часто останавливались люди и слушали его разговоры. У попугая был весьма серьёзный характер. Он не позволял никому дотронуться до себя. Дяде Мише он при такой попытке прокусил палец до кости. А дед мог делать с ним всё что угодно. Он пеленал его в салфетку и даже кормил с языка. Мы с Ленкой очень любили это зрелище.

   Попугаем этим очень заинтересовался Алексеев, племянник Станиславского, который работал ассистентом у дрессировщицы Дуровой. Он неоднократно приходил к деду, записывал все слова и выражения попугая и уговаривал деда продать этого попугая за какие-то баснословные деньги, но тщетно. Дед был очень привязан к попугаю и считал его членом семьи.

   Когда мы должны были уезжать в эвакуацию в Кашин, попугая взяла к себе бабушкина подруга, Зинаида Юльевна Бандровская. Он прожил у неё и её мужа всю войну, а когда мы вернулись в Москву зимой 42-43-го года, деда уже не было в живых, и Зинаида Юльевна уговорила бабушку оставить попугая у неё. Ещё в пятидесятые годы мы с мамой были у неё, и попугай маму узнал и кричал ей «Маруська». Так он называл её с их общего детства. 

   Умер дед в декабре 1941-го года, когда мы были в Кашине, в эвакуации, от кровоизлияния в мозг или, как тогда говорили, апоплексического удара. Он упал, потерял сознание и, не приходя в себя, через сутки умер.

   Бабушка Мария Леонидовна Шаланина.  Жена деда, моя бабушка Мария Леонидовна Выходцева, была из старинного дворянского рода. Говорили, что род этот происходил от Бориса Годунова. У Выходцевых было небольшое имение под Переславлем-Залесским. Отец бабушки рано ушёл в отставку (в чине корнета) и жил в этом имении. Был он картёжник и выпивоха, что не способствовало богатству этой семьи. Однако семья была многочисленной. Мать бабушки была наполовину испанка. Она была очень скромным и стеснительным человеком. Бабушка в этом отношении была в неё.

   У бабушки было несколько братьев. О её братьях, кроме Николая Леонидовича Выходцева, я почти ничего не знаю. Известно лишь, что все они получили хорошее образование и сделали неплохую карьеру. Бабушка тоже кончила какой-то престижный закрытый дворянский институт благородных девиц с немецким воспитанием. По-видимому, то обстоятельство, что домой она приезжала только на время каникул, очень её огорчало. Немецкий язык она знала довольно хорошо в результате этого обучения. А вообще говоря, к языкам не была склонна. Она по-английски, по-французски, по-моему, практически не говорила, хотя, наверное, когда-то эти языки изучала.

   По характеру своему она была очень домашним, семейным человеком.

   Впоследствии у неё было трое детей: Миша, старший сын примерно 1890-го года рождения, и две дочери, Галя (1895-го года рождения) и Маруся (1996-го года рождения) – моя мама. Бабушка часто говорила, что изменившийся после революции уклад семейной жизни её только радует. Раньше она была вынуждена видеть близких лишь в столовой. Дед весь день работал в кабинете. Дети были с гувернанткой или в гимназии. А она сидела в своей комнате и рисовала. В коммунальной квартире она также целый день рисовала, но теперь рядом с ней были и дед, и внуки, да и дочери виделись с ней гораздо чаще. Мама бывала у неё практически ежедневно.

 

   Бабушка  увлекалась живописью и много рисовала сама. Правда, этому она нигде специально не училась (кроме, может быть, института). Однако уже после замужества с нею занимался художник Коровин, который был знаком с дедом и часто бывал у них в доме.  А на старости лет она вместе с моей мамой рисованием зарабатывала деньги. Дочерей с детских лет тоже учили рисованию. К ним для этого приходил студент училища живописи и ваяния, а позже обе учились в Строгановском училище.

 

   В молодые годы бабушке приходилось не один раз переезжать с места на место. Дед работал сначала следователем, а потом прокурором в разных городах. Но примерно с 1906-го или 1907-го года, когда девочки пошли в гимназию, а дед ушёл с государственной службы в адвокатуру, они уже постоянно жили в Москве: сначала на Спиридоновке, а после революции - в коммунальной квартире у Никитских ворот.

 

   Я очень любил бывать у бабушки с дедушкой. Если у мамы были какие-нибудь дела, связанные с её работой или любые другие, она отводила меня к бабушке с дедушкой, благо жили они от нас недалеко. Надо было лишь пройти всю улицу Станиславского (Леонтьевский переулок). Это 10 минут пешком. Иногда я у них и ночевал. Спал я тогда на большом сундуке на мягких пуховых перинах и накрывался тоже пуховой периной. Дед мне перед сном рассказывал сказки или какие-нибудь истории из своей жизни, а бабушка работала за своим рабочим столом со множеством ящичков, в которых лежали краски.

   Часто по воскресеньям приезжала тётя Галя Покровская со своими детьми, Адиком и Ленкой, и у бабушки устраивались большие семейные обеды. К таким обедам бабушка непременно пекла пироги на керосинке в печке «Чудо».

 

   У бабушки были больные ноги. Сколько я помню, она даже по комнате ходила с палочкой. Кухня была в противоположном конце квартиры. Ванны в квартире не было, поэтому в комнате стоял умывальник. Рядом с ним на тумбочке стояла большая клетка с попугаем. В клетке он бывал только ночью, а днём сидел на куполообразной верхушке клетки или лазил снаружи по её стенкам. Отношения бабушки с попугаем складывались непросто. Когда-то очень давно Попочка (это было его официальное имя, на которое он откликался) побегал по палитре с красками, а потом по картине, которая в это время лежала на столе. Увидев испорченную работу, бабушка рассердилась и похлопала его кисточкой по крыльям. Этого Попочка простить не мог, и даже многие годы спустя каждый раз, когда бабушка подходила к умывальнику, перебирался на ближайшую стенку клетки и крылом бил её по плечу или голове.

 

   После возвращения из Кашина в самом конце 1942-го года бабушка много болела. Мы в этот период с мамой жили у неё. В 1943-м году она умерла. Прах бабушки дядя Миша захоронил рядом с дедом в Кашине. 

 

    Дед Карчагин Василий Дмитриевич.  Всё что я знаю о своём деде по линии отца, это лишь по рассказам мамы, отца и тётки Галины Васильевны. Дед умер в год моего рождения, а когда он родился, я не знаю. Был он сыном Воронежского мещанина Дмитрия Карчагина. Так сказано в бумаге, хранящейся у меня, и выданной деду в подтверждение, что Воронежская Управа не возражает против его поступления в Московский Университет. Дворянство дед получил сам.

   Очевидно, что у него был брат по имени Александр, сына которого, Владимира Александровича Карчагина, я знал очень хорошо. Он был известным физиком, одним из создателей рентгеновской кристаллографии, членом-корреспондентом АН СССР, деканом физфака МГУ.

   В молодости дед занимался журналистикой, работал в какой-то газете, а позднее - в издательстве Сытина вместе с Владимиром Гиляровским, с которым дружил. Отец мой вспоминал, что будучи ещё реалистом, бегал по заданию деда в качестве курьера с какими-то рукописями с Гнездниковского переулка, где они жили, в Столешников, где жил Дядя Гиляй. Позднее дед создал собственное издательство, которое, в частности, издавало много учебной литературы. Книг этого издательства было много в нашем доме. С очень раннего детства я помню одну из них. Это подарочное издание «Руслана и Людмилы» Пушкина. Книга была огромного размера. Может быть, это мне лишь казалось, потому что я сам был маленький. На каждой странице прекрасной глянцевой бумаги в верхней половине была цветная иллюстрация, а в нижней – восемь строк текста поэмы. От тётки я слышал также, что дед когда-то издал какие-то труды Маркса. За это получил год тюрьмы и отсидел его в Петропавловской крепости.

Это пожалуй всё, что я знаю о своем деде.

  Бабушка Чернецкая Антонина Петровна. Я очень смутно помню Антонину Петровну. Когда она умерла, мне было не больше пяти лет. Она жила в одной квартире с нами. Родители её (по крайней мере, один из них) - из старого польского рода.

  Антонина Петровна в молодости была балериной и когда-то танцевала в Большом театре, но по каким-то причинам её балетная карьера прекратилась достаточно рано, и она стала заниматься преподаванием танцев, но не в балетном училище, а организовав свою школу танцев, как я полагаю, для широкой публики. Именно по этой причине семья деда, которая раньше жила в Георгиевском переулке, переехала в квартиру в Гнездниковском. Антонине Петровне нужен был зал, достаточной величины для школы танцев.


   Её старшие дети - мой отец и тётя Галя - родились, когда они ещё жили в Георгиевском переулке, а младший сын Юра, которого она родила в рекордно позднем возрасте, родился уже в Гнездниковском.

 

   Я не знаю, какие у этой моей бабушки были братья или сёстры, но некоторые наши родственники, с которыми мы часто встречались и поддерживали отношения, были, по-видимому, детьми её братьев или сестёр. Я имею в виду прежде всего семейство Потоцких. В Леонтьевском переулке, в доме не доходя до 131-й школы, жили в большой квартире три сестры – Лёля, Нина и Валя. Они были двоюродными сёстрами моего отца и тёти Гали. По-видимому, они были детьми сестры Антонины Петровны, потому что Лёля носила фамилию мужа - Потоцкая, а две другие сестры были Шахуньянцами, по фамилии своего отца-армянина.

   Старшая, Лёля, была замужем за композитором Александром Ивановичем Потоцким. Их дочь Ирина, моя троюродная сестра, стала актрисой. Её имя было на слуху у людей моего поколения, потому что кроме детского театра и театра Транспорта (позднее названного театром Гоголя) она много работала на радио в детских передачах. В конце своей театральной карьеры она даже получила звание народной артистки.

   Средняя сестра, Нина, была детским хореографом. Она дружила и даже вместе работала с моей тёткой Галиной Васильевной.

   Третья сестра, Валентина, была не совсем нормальным человеком. Тётка Галина Васильевна прозвала её «Чумой», и за глаза её никто иначе не называл. Я не помню, чтобы она где-нибудь работала. Она была поклонницей Бабановой и, насколько я знаю, прислуживала ей, провожала в театр, носила её чемоданчик, убиралась в доме и т.п.

 

   Со своей бабушкой я почти не контактировал, и мне кажется, что как бабушку я её не воспринимал.


   Антонина Петровна в последние годы много болела, почти не выходила из комнаты и тихо умерла во сне. 

НАЧАЛО                                      ГЛАВА 2.2 >